Не место. Роман - Наташа Гринь

в ответ. – Мне просто кажется… просто я понимаю, что существуют границы допустимого, особенно когда речь идет про частную жизнь, а жизнь этого старика была явно не сахар. И у нас с тобой не программа по охоте за привидениями.

– Да, да, а моя фамилия не Пуаро, и очень жаль, что так. Но признай, это было бы красиво, – отчего-то не унимался Брюно. – Старик-эмигрант из Российской империи, – он мечтательно уставился в потолок, – сидящий у окна, выходящего в цветущий сад французского пансионата. Его голос, слабый, но живой. Он вспоминает, как бежал из Севастополя на последнем судне, следующем в Константинополь, как посещал лекции по праву в Праге, как шагал по улицам Мадрида с винтовкой, как работал на союз, приказавший ему убрать сначала Эмилио Молу, потом Льва Седова – ну, если, конечно, мои догадки верны. Ну разве тебе не хочется это все услышать? Ведь он почти призрак, – добавил Брюно к сказанному, – может, ему осталось жить два дня. А Базан нам после всего выдаст премию в двойном размере и наконец-то повысит до постоянного формата или даже до редактора.

Алан отвел взгляд, будто искал ответ где-то за пределами кухни, в пространстве, которое виделось ему одному, захватывающем и стены, и выложенный старым трескучим паркетом пол, но сходящемся в неясной точке в узком коридорчике, ведущем в гостиную с опустошенными коробками, сутки назад даже не надеющимися, что смогут избежать своего заклания в огне. Еще полусонный, он говорил себе сквозь дымок вчерашних событий, что они с Брюно сделали важное дело, спасли их не просто от огня, а от пустоты, все эти бумаги, письма, фотографии, рисунки, от беспамятства, притом спасли совершенно случайно, как часто говорят о судьбе, и да, история получается совершенно необыкновенная, с этим он согласен, но есть в этом всем что-то такое невербальное, что-то едва уловимое, будто бы оставшееся в этих стенах с отъездом их хозяина, что, как барахлящее радио, нечленораздельно, с большими шумными рывками, просит его, их с Брюно, не искать большего, чем было дано. Он тут же представлял себя на месте старика, и та часть его жизни, проведенная где-то далеко на Востоке, в стране одного из самых красивых языков в мире, который он когда-то пытался учить, но всегда оказывался слабее, была погружена как бы в молочный туман. Как взрослый, пытающийся зайти в глаза ребенка, которым он когда-то был, Алан видел русские сцены какими-то бесцветными всполохами, без определенного фокуса и позиции, бежал в сухих горах и плыл на корабле, но, кроме пыльных воронок и пугающе крутящегося бесконечного водного пространства, ничего больше не видел. В глубине себя он понимал, что Брюно прав и мог бы и правда выйти хороший фильм, основанный на реальных событиях, событиях притом – трагедийных и почти невероятных, о которых полезно знать и помнить, но тут же понимал, что ничего не выйдет, ведь если старик так нещадно отнесся к собственной памяти, так разом распрощался с тем материальным, где она еще хранилась, то, даже если они и разыщут его и предложат поучаствовать в съемке, он попросту молча укажет им на дверь.

– Да хочется, конечно, хочется, – выговорил Алан наконец. Он опустил глаза и уперся в качающийся в кружке кофейный диск, отражающий потолок. – Но я к этому старику не имею никакого отношения, поэтому не важно, чего я хочу.

– Да как же не важно? Как не важно-то? – почти бы вскричал Брюно, если бы умел брать высокие ноты. Он на мгновение застыл с выражением полного непонимания. – А как же тот факт, что именно мы нашли эти документы, м? Это, по-твоему, что, ерунда? Да любой на нашем месте поступил бы так же, хотя бы попытался. Разве ты не видишь, что это самый настоящий знак, вот такой вот, жирнющий. – Он распахнул руки во всю длину и так оставался с несколько секунд, явно раздумывая, как подать свою мысль дальше.

– Да ты сам посуди: нам заказывают снять документальный фильм про Гражданскую войну в Испании и формирование Интербригад, реальные герои – обязательны. Мы с тобой тщетно ищем их несколько месяцев, с горем пополам находим одного, но, маленькая деталь, он уничтожил все документы, доказывающие, что он там был, ведь хранить их было опасно. Базан недоволен и требует как минимум двух персонажей, – он особенно поднажал на «как минимум», – и тут ты ухватываешься за счастливую звезду и приходишь смотреть квартиру для съема, которая, о чудо, оказывается, принадлежит старому русскому, который мало того что сохранил поддельный испанский паспорт, с которым приехал воевать на стороне республиканцев, так еще почему-то сфотографирован с организатором восстания Эмилио Молой за пару дней до его якобы случайной смерти, вот уж совпадение. Ты как хочешь, можешь продолжать сомневаться, приводить свои доводы, но я уверен, что это Мола и есть. Учитывая, что он был в Интербригадах, для него сфотографироваться с Молой – это все равно что советскому солдату сняться с Гитлером. Так вот, наконец отчалив в дом престарелых, еще живой, он приказал уничтожить все свои документы, потому что шпионы не умирают, а исчезают в пустоте, ну просто рыцарь на белом коне. Да если бы я вчера помедлил хотя бы минуту, – ми-ну-ту! – тот парень кинул бы все это в огонь и пиши пропало, не было бы сейчас ничего – ни бумаг, ни паспортов, ни Молы.

– Я знаю, – тихо проговорил Алан. Он все так же неотрывно глядел в кружку все то время, пока Брюно говорил. – Просто… мне не кажется, что это хорошая идея.

– Но почему нет? – не отставал Брюно, для которого этот разговор как будто стал способом проснуться – взамен брошенному выдохшемуся кофе. Он сидел, теперь вытянув ноги под столом, и уже совсем не притрагивался к кружке, а только крутил чайную ложку в руках, попеременно перебрасывая ее, как теннисный мячик, то в одну, то в другую кисть. – Мы же не лезем через забор. Никого не шантажируем. Мы даже не знаем, жив ли он еще. Но если жив, то, как по мне, это наш шанс.

Алан пожал плечами. Еще вчера он бы согласился со всем, что говорил и предлагал Брюно, возбужденный стремительностью событий, вылившихся из такого обыденного, казалось бы, дела, как поиск квартиры. Всего сутки, а произошло и открылось столько всего разного, пространственно-временного, что размышлениям о психологической стороне дела в нем не нашлось места, и теперь, сравнивая себя с собой вчерашним, Алан чувствовал странную отдаленность, как если бы смотрел на свое физическое тело из тела астрального. Сам не понимая почему, сегодня ему было не по себе от самой мысли поехать искать этого Родзевича, переживать встречу с ним, человеком из другого времени и другого мира, разговаривать с ним не на его языке и просить стать героем очередного документального фильма, который посмотрят дрожащие пенсионеры, как и он, укладывающиеся спать раньше младенцев. Может, я просто устал и не выспался, вдруг подумал Алан, чувствуя, что не сможет сейчас докопаться до сути и объяснить не то что Брюно, но самому себе, отчего все так в нем неконечно и пугливо, словно он не сидит на кухне в квартире в XV округе Парижа, а идет вслепую по болотистой земле, поминутно проверяя почву под ногами, поджидающую как раз таких, как он, – наивных путешественников.

Несколько секунд на кухне висела распаренная кофейная тишина, не напряженная, а скорее задумчивая, тусклая, поделенная на двоих. Алан вздохнул, зажмурился и потер веки пальцами, промахнув через черную родинку на лбу, с рождения поселившуюся там, где начиналась правая бровь, и чуть выше. В школе за эту самую точку