Не место. Роман - Наташа Гринь

уж тем более избегнуть станции, где дух его вышел из тела, – наш поэт, в один из дней сразу после похорон Николаса заглянув к матери-сиротке Нине Гронской, в квартиру, где они жили вместе с погибшим сыном, делает в его комнате девять фотографий, которые потом, спустя пять лет, положит в отдельный конверт и заберет с собой туда – в страну, где сгорит сама. Сделанные как-то неаккуратно, словно наспех, с заваленными углами и линиями, вне фокуса и с какой-то странной, ей одной понятной композицией, пересвеченные или, наоборот, настолько темные, что все предметы тают в черноте, снимки эти мало что говорят стороннему зрителю. За центр этого нонета берется приземистый книжный шкаф, старый деревянный комод с распахивающимися, как окна, дверцами, где на четырех массивных полках лежат вповалку книги и какие-то свертки. Буквально шаг – и тут же стол с металлической лампой медицинского вида, какие бывают в операционных, перекрывающей вид всего, что сзади, а там – размытый силуэт сыновьего бюста, выполненный матерью, она ведь скульптор, поворот вправо – щелк, поворот влево – щелк, фотограф не сходит с места, что-то ищет, высматривает, запоминает. Он делает портрет комнаты как портрет человека, и это красиво, именно в таком виде, сразу после его смерти, когда еще не остывшие от прикосновения кожи предметы лежат ровно так, как бросил их хозяин перед выходом из дома, не допуская и мысли, что сегодня, в этот совершенно обычный ноябрьский день, судьба решит так, что обратно он не вернется. Портрет комнаты в конкретном ее месте как портрет человека, снятого с той стороны, в которой мы больше всего его любим, лучше его знаем, – это не просто красиво, лучше, это по-человечески представимо больно.

Только спустя несколько лет после переезда из России во Францию и, конечно, сильно после той чудесной встречи с медонской квартирой поэта, увиденной в нужный момент, ко мне, в очередной раз мучающейся от парижской бессонницы на липкой от ночной жары простыне, совершенно случайно, как в детской игре, вне зависимости от всего происшедшего за день, как это нередко бывает со всеми, кто плохо спит, пришла к глазам картина, как Николая Гронского хоронят на тихом медонском кладбище, закапывают его юное тело в глинистую землю, хлещет дождь и тем немногим, кто наблюдает эту сцену, хорошо видно, как на груди покойника блестит, весь в каплях, серебряный крестик – крестик нашего поэта, подаренный Гронскому лет за пять до его гибели, на память, крестик, который он никогда не снимал. В тот момент я, перекатываясь с бока на бок, думала так: подождите, ведь и сейчас он, этот поэтин крестик, лежит все там же, под землей, под землей конкретной, и мы знаем, где он, – не в пример тому браслету с бирюзой, тоже серебряному, золота наш поэт не переносил, который у нее украли в июле 1927 года, там же, в Медоне, любимом и ненавидимом. То есть существуют еще ее вещи, которые никто не отобрал, не присвоил, которые не лежат в музеях или на дне морском, а зарыты, как сокровища, с ее одобрения, при ее жизни, под ее взглядом. Тут же меня знакомо передернуло – не от инсомнии и сжатости мышц, а от реальности существования этого крохотного предмета, на котором почему-то вдруг сошелся весь мой мир, который вдруг, помимо пристанционных часов, мостиков и балюстрад, помимо фотографий и негативов, превратился для меня в настоящий живой портал. Как в сказках – стоит только дотронуться до него, и тут же возникнет мощная пространственно-временная воронка, в которой окажутся все и всё – потерянное, забытое, преждевременно ушедшее, невернувшееся. Уже видела я, как ищу лопату, как… а впрочем, не будем об этом.

Именно через мостик этой мысли я и пришла той ночью к резкому осознанию простого факта, на который я почему-то не обратила внимание раньше, возможно именно из‑за того лишь, что он был таким очевидным. Снимая на пленку комнату своего друга, тогда, после его смерти в ноябре 1934 года, поэт наш снимал и свой бывший дом, ведь Гронские теперь жили в той самой квартире по адресу 31, Boulevard Verd, Bellevue, где жили когда-то Эфроны. В той самой квартире, где их помнила мадам Марта, так любившая, по рассказам соседки, одеваться в черное. В той самой квартире, где прежний, еще доэфронский жилец, безымянный русский шофер, такой же скиталец по новой земле, как и они, съезжая в другое место, оставил новым квартирантам огромный, во всю стену, план Парижа, которого наш поэт не любил, и карту звездного неба, к которому мечтал докоснуться. Наверняка и тогда все происходило так же, как происходит сейчас: в Париже – кризис жилья, и недорогие для съема квартиры с адекватными владельцами и пристойной жилплощадью передаются эмигрантами как бы по наследству, из одних знакомых рук в другие, и, освобождая квартиру на бульваре Вер ради более дешевой квартиры на улице Жанны д’Арк в том же Медоне, наш поэт нашел тех, кто въедет в квартиру на бульваре вместо них, – семью Гронских: Павла Павловича, его супругу Нину Николаевну, их первую дочь Нину Павловну и младшего сына – Николая Павловича, кто из всех из них уйдет первым.

Так и получается, что, фотографируя квартиру умершего друга, поэт защелкивал в одном месте сразу несколько эпох – начиная с той, когда они, Эфроны, поселились здесь в 1926 году, в последний день еще летнего времени, перед тем как вся Франция прокрутит стрелку часов вперед, вызывая холодное будущее и тем приближая смерть еще одного его друга-поэта, не нашего, австрийского, с кем дружба велась исключительно эпистолярная, без встреч и прогулок. Он умрет под Новый год, со сменой лет, цифр (с шести на семь), и между ними вонзится деревянный крест с короткой вырезкой R. M. R., что значит – Райнер Мария Рильке. Последнюю в его жизни открытку (с видом этого самого дома на бульваре Вер) Рильке получит от нашего поэта, подписавшего ее так: «Здесь я живу», – и вид этот, конечно, гораздо важнее того, как она выглядит сейчас сама, может быть, в тот момент – важнее всего на свете. Ведь кажется, что душам только что умерших наших близких нужно, необходимо знать, куда лететь, чтобы нас увидеть, после того как их тело навсегда прикуется к земле, к земле конкретной, которую мы-то, живые, может быть, будем знать.

Вот, говорят мне эти фотографии, все это было здесь, в этой квартире, в каждой ее щели, в каждой выемке пола и неровности потолка: Рильке, его смерть, ему – поэма «Новогоднее»; сны о большой воде и пароходах, увозящих ее в сырой Лондон, и не одну, а вместе с поэтом, кстати – тоже нашим, но, на мой вкус, не таким бездонным; ее холодное сердце – от безденежья, чужести, одиночества, тоски, быта; долгие-долгие прогулки по парку и лесу, возвращающие ей на время самое себя; уходящие в конец перспективы, если смотреть на них с надстанционного мостка, поезда – в Париж или в Версаль, докуда ей теперь ближе, чем от Праги до Вшенор, могла ли она представить? и раз в неделю – местный кинематограф, чтобы опять же вырваться из дома, где она никогда не отдыхает, не живет, а всегда спешит (рынок, готовка, уборка), служит, чтобы забыться и не пропасть, чувствует себя обязанной – семье, сыну. Чего здесь только не было – говорят мне эти фотографии, и потому на них ничего не разглядеть, хоть и видны основные предметы, вроде комода