Не место. Роман - Наташа Гринь

белой лепнины, – обеденный стол с брошенной салфеткой – единственным, что легко отсылало здесь к трагедии. Направо от гостиной, как реки из озера, отходили по разным сторонам две комнаты, светлые и уютно обставленные, окнами выходящие на бульвар, обе без каких-то отдельно запомнившихся предметов, или даже наоборот – с предметами, но которых там вовсе и не было, с предметами, принесенными страницами писем или просто моей фантазией, бросающейся от стены к стене.

Все было ясно: здесь, у окна, стояло ее кресло для чтения, напротив – шифоньер или просто комод, вещей у них никогда не было много. Кровать – параллельно входу, ногами к наружной стене, так чтобы с изголовья при открытых дверях можно было видеть детскую, а когда все заснут, все – и ты сама тоже, оставив отдыхать свою тяжелую оболочку, высвободившись из нее, махнуть через стены и спрыгнуть сразу, как есть, босой, на мирно спящие улицы, где, будто это театр, эхом стучат туфли бродяг, которым почему-то не спится. Вот промчался на своем жуке ночной таксист, унося на себе отражения освещенных фасадов и тени того, что движется или стоит, но не поэта – не узнанная никем, разве что собаками, подбегавшими, поскуливая, к домашним узорчатым воротам, когда она проходила мимо, бестелесный поэт наш карабкался по медонским улицам наверх – к парку с террасой у Парижской обсерватории, откуда в хорошую погоду видно весь, весь город. Сейчас здесь темнота такая, что и не приснится, – идеально подходящий фон для чешского иллюзиониста Карела Користы, любителя скрыться во мраке сцены одетым в черный костюм, обрывающийся у кистей рук: так и выходит, что кисти его рук, как бы зависнувшие в воздухе, изящные и тонкие, белые-белые, чего только ни выделывающие в кружке софита, – это единственное, что видно парижским зрителям на сцене. Его фирменный номер «Танец теней», кажется, обсудили уже все местные газеты, читали о нем и на бульваре Вер, так ярко представляя затаенное ожидание публики, когда в зале наконец гаснет свет и вдруг в темноте раздается хрипловатый голос Гармидона – жутковатого на вид темно-зеленого попугая с красными глазами, – объявляющий номер своего хозяина. Не очень ясно, живой он или механический, но весь номер попугай, как будто ухмыляясь, просидит на деревянной жердочке сбоку от сцены, ехидно комментируя конец каждого акта и пугая детей. Сначала из пустоты рук, как огонь из камня, появляется шелковый платок. Он парит, исчезает и вновь появляется, но уже совсем в другом месте сцены. Его сменяют сверкающие монеты, которые падают вниз, но растворяются, так и не достигнув пола, а одна из них под конец акта и вовсе окажется в клюве Гармидона. Третья часть начнется тем, что неожиданно в ладонях мага появится горящая свеча. Всем будет прекрасно видно, что свеча самая что ни на есть настоящая, с пламенем, колышущимся в унисон перьям на дамских шляпках, но вот Користа подносит к пламени руку, и оно отрывается от фитиля, зависает в воздухе, а затем плавно перетекает в другую ладонь, подчиняясь воле иллюзиониста. Внезапно он сожмет кулак и огонь исчезнет, под охи публики и смех Гармидона. Легендарный номер чешского мага закончится тем, чем начался, – полной темнотой и дыханием зала, который вдруг заметит, как на стенах театра появляются огромные тени рук, двигающиеся сами по себе, ведь Користы на сцене нет. Они переплетаются, трансформируются в силуэты птиц, зверей, человеческие лица, эволюционирующие с неандертальских до современных. Клубок этот будет расти и пухнуть, пока вдруг не сойдется посередине сцены, ровно там, где еще мгновение назад дрожали белые руки фокусника. Последнее движение – и тени, сойдясь в одной точке, превращаются в силуэт самого Карела Користы, который наконец выходит из тьмы и делает поклон под взрыв аплодисментов.

То, что происходит потом, в конце конца, если верить газетам, иначе как чудом не назовешь. Користа заканчивает кланяться и, ступив немного назад, задумчиво поднимает голову наверх, и тут же потолок театра исчезает и превращается в звездное небо, ровно как это, ночное медонское – глубокое, бесконечное. Зрители никак не могут понять, что произошло, и, завороженные, смотрят со своих мест на перемигивание звезд и планет, настолько правдоподобное, что кто-то из сидящих ровно по центру начинает неспокойно шмыгать носом. Даже жуткий попугай Гармидон, кажется, поражен: все еще сидя на своей жердочке, он вдруг вытягивает шею и несвойственным ему шепотом говорит в тишину: «Смотрите… Это путь обратно…»

Но реальность, конечно, сильно отличается от иллюзии, какой бы искусной она ни была. Все местные попугаи, живущие в парках и на кладбищах, действительно ярко-зеленые, алоклювые и, даже возможно, говорящие, давно спят – среди веток высоких деревьев, в их густой листве, и то, что нашептывал один из них, есть не что иное, как одновременные взмах крыльев ночной ухнувшей совы и перелив листвы от этого трогательно-ночного и совершенно безобидного летнего ветра, дохнувшего со стороны Обсерватории – остова бывшего дворца, окруженного небольшой каменной балюстрадой, погруженной сейчас в лесную темноту. Здесь-то, на этой средиводной земле, наш поэт наконец-то останавливается, шарит рукой в темноте в поисках холодной скамьи, сделанной для парка из дворцовых руин, нащупав, ложится на нее, вытягивается, чуть обжегшись о сырой камень, и, привыкнув глазами к новой панораме и ее цветам, смотрит сначала налево, на покатый чердак звездочетов, совершенно не представляя себя на их месте, а потом – наверх, за чем и шел, на звезды, от которых становится страшно, если изучать их дольше положенного. Почему-то думается ей сейчас совсем не о вечности и Вселенной, а о том, что видела она во сне накануне, – о бесконечных параллельных железных дорогах, отделенных друг от друга буквально длиной женского пальца, по которым туда-сюда, сипя, громыхают раскаленные докрасна составы. Что везут они – не ясно, но жар от них – смертельный, и никак не возможно, чтобы внутри было что-то живое.

Да, лежа под открытым ночным небом, в тонкой тишине спящего парка, где некогда гуляли французские монархи, она думает сейчас о том, что ее по-настоящему ужасает: о современных транспортах, уродливых и визгливых, сигналящих так, будто кто-то прокалывает нерв, и особенно – о поездах и их пугающих присвистах, о железных маршрутах, кривых и извилистых, тянущих людей на убой без их ведома, и кто знает, может быть, кошмар этот, сумев как-то заглянуть в будущее, вылез из ужаса новости, которую она получит в ноябре 1934 года и которая на всю оставшуюся ей жизнь останется для нее свежей – о смерти юного друга, тоже поэта, научившего ее обращаться с камерой, – Николая Гронского, попавшего под поезд парижского метро на станции Pasteur. Каким-то непостижимым образом он, двадцатипятилетний литератор, готовящий свою первую поэтическую книгу, единственный сын и всеобщий любимец, тот, с кем она год исходила весь здешний лес, такой же пешеход, как она, из ее стаи тех, кто чувствует жизнь только шагом, – упал в просвет между первым и вторым вагонами подошедшего метро, чудом уцелел, но сильно повредил плечо. Говорят, что его еще можно было спасти, но медики долго не шли, и он истек кровью, так и не дождавшись помощи. При нем, говорят, были морской бинокль и рукопись о Дон-Жуане. Французские газеты об этой преждевременной смерти ничего не написали.

И вот, как будто предвидя еще там, в закрытом на ночь парке, под глазом разверзшейся ночи, что однажды она уедет из Франции навсегда и тогда нити переброса обрежутся так, что невозможно будет ни прийти на могилу к другу, похороненному там, где они еще недавно вместе гуляли, все в том же Медоне, ни навестить его скорбящую мать, ни