Не место. Роман - Наташа Гринь

под голос советского диктора, читавшего с бумажки уже что-то нечленораздельное), я выключила свой внутренний кинопроектор, поднялась с бархатного кресла, мягко-продавленного, уже насиженного, и собираясь покинуть кинозал, кинула, обернувшись, последний взгляд туда, где секунду назад дрожал экран, – на небольшой каменный дом с башенкой в два русских этажа, стоящий на улице, чей прекрасный вид – Bellevue – наш поэт отправила открыткой другому поэту, не нашему, австрийскому, умирающему от лейкемии в швейцарском санатории, под конец 1926 года – для того последнего. Высаженные вдоль каменных дорожек к дому кусты лавровой вишни, живые, наверное, еще с тех времен, качаясь роняли дождевые капли, густо пахло мокрой землей и еще чем-то природным. Я почти поравнялась с калиткой, и вот тогда‑то, словно намеренно дожидаясь финала, в одном из первых окон соседнего главного дома в три этажа, похожего на те, что часто встретишь в небольших городках Нормандии, добротно сбитого из морского камня, шершавого и будто проетого солью, показалась пожилая дама. Седая, в рубашке оттенка волос, с парой очков, одни – обхватывают дужками голову, другие – висят на грудной цепочке, она распахнула окно и окликнула меня с вопросом, ищу ли я кого-то.

Мне хотелось спросить ее в ответ: если я ищу место кого-то, чье-то место, значит ли это, что я ищу человека? Если я хочу посмотреть на те стены, что прятали поэта от ливня и жары, песчаной бури из Сахары, что иногда приходит на эти земли с ветром и накрывает все, буквально все, тончайшей пленкой оранжевого цвета. Каким слышался ее, как говорят, мужской шаг, почти превращающийся в сухой, лошадиный, когда она шла по этим дорожкам, выложенным из слоеного камня, отправляясь на долгую-долгую прогулку – по парку, потом в лес, единственное место, где она чувствовала себя самой собой, и, может, дальше, пока не устанет от ходьбы, ведь шаги, как метроном, заменяли ей время. Если мне хочется просто увидеть этот однобоко стоящий дом, очередной дом, который домом ей так и не стал, который был, но ее в нем – не было. Как до поздней ночи горел свет в ее окне и, если перейти улицу, с другой стороны бульвара, можно ли было видеть поэта, читающую что-то по-французски в пелене табачного дыма, что дрожал вокруг нее, обязательно сидящей нога на ногу. Ведь в каком-то параллельном мире, возможно, даже в мирах, что еще существуют благодаря фотографиям, все они, виденные мною через оконные стекла, все еще здесь, сидят в гостиной, и нет, я не хочу их искать, видеть, что-то передавать, потому что сказать мне им, в общем-то, нечего: в той стране, откуда мы все родом, мало что изменилось.

Ее, женщину, вышедшую мне навстречу из главного дома – подождите секунду, я сейчас спущусь, – совсем не удивило, что я из России, пришла посмотреть на временный дом своего поэта, которого она, конечно, читала, но не совсем поняла, в переводах ведь все теряется. Нет, ее скорее поражало, что мы ведем беседу на ее родном, французском языке – про поэта, человека, женщину, эмигранта, – о котором она знала прежде всего по рассказам ее бывшей соседки, мадам Марты, умершей уже больше пятнадцати лет тому назад. Мадам Марта с детства носила одежду исключительно черного цвета, так приучила ее мать – в память о погибшем в последний год Великой войны отце и муже, уж не знаю, правда ли, но эти все траурные одежды ей, натуральной блондинке, на самом-то деле очень шли, особенно в старости. Мадам Марта говорила, что они жили вот в этом доме направо, что она играла с дочерью этой дамы и еще у нее был сын, который в свои годы казался сильно старше, Жорж, да. Эта дама – так называла женщина нашего поэта – по рассказам мадам Марты, жила очень бедно, вы не смотрите на нынешнее состояние всех этих домов – они были отремонтированы, восстановлены и тогда выглядели, конечно, совсем не так. Эта дама прожила тут недолго, говорила мадам Марта, совсем скоро они переехали на другую улицу, а потом в соседний город, в Севр или в Ванв, она уже точно не скажет. Но для нее, смешно получилось, эта дама была исключительно персонажем историй мадам Марты, и никем иным. Как будто бы мадам Марта ее придумала. Только потом, наверное, году в 2009‑м, в общем-то не так уж и давно, когда стихотворения этой дамы появились в переводе и она читала их вот прямо здесь, на этой зеленой скамье, летом, кажется, до нее вдруг полностью дошло, что эта дама действительно существовала, а не была плодом воображения мадам Марты. Это как бывает в детстве, знаете, когда ходишь в школу по улице, скажем, Жанны д’Арк, и для тебя она, улица Жанныдарк – неделимая и ничего не значащая. Просто улица, по которой ты ходишь каждый день, по пути в школу и обратно, и Жанна д’Арк – это звуковая часть этой улицы. И даже спустя время, когда ты узнаешь, кто такая Жанна д’Арк, и поймешь, что улица по пути в школу названа в ее честь, даже тогда мало что изменится – Жанна д’Арк останется для тебя местом, частью имени той улицы, что за все эти годы ты изучил вдоль и поперек. То же самое произошло и с этой дамой – откуда же мадам Марте было знать, как сложится ее судьба, когда она рассказывала мне свои истории. Хотите взглянуть на квартиру этой дамы? Идемте, моя соседка не будет против.

По той же каменной, псевдосредневековой дорожке, мотнувшей влево, мы прошли к входу во второй, когда-то и даже совсем недавно – ее, дом, теперь принадлежавший приветливой женщине, игравшей в саду с внуками. Выслушав всю суть дела, кратко переданную соседкой, она, улыбаясь, прошла к входной двери, минуя лесенку в три ступени – и она по ней ходила – и минуя коридор, служивший теперь кухней, маленькой, но уютной, с присобранными шторками из туаль де Жюи на окнах, где скачущий всадник почти касался шпагой парящего воздушного шара, пригласила войти и меня, добро пожаловать.

Наверное, с таким же звуком, глубоко гортанным, когда руины, стоявшие тысячелетиями, вдруг, в какой-то конкретный момент времени, разом превращаются в пыль и в воздухе зависает серовато-коричневая кулиска, как взвесь, что становится видимой, когда так же вдруг обрушиваются скалы Нормандии, где-нибудь, скажем, у Бенувиля, с таким особенным их узнаваемым треском, секундой тишины и оглушительным падением камня, утягивающего с собой травянистое одеялко склона и наскоро сбитый деревянный заборчик – для двуцветных коров, счастливо пасущихся здесь с прекрасным видом, с этим звуком, что слышится тому, кто, по сути, перешагивает само время, зная, какой год наступит, когда подошва его снова коснется земли, выгнувшейся теперь чуть по-другому, не как было до, со всем этим сложным, мысленно звенящим в голове и где-то ниже сердца, я осторожно, будто это стекло, ступила на тометт – терракотовую плитку, выложенную в кухне-прихожей, что нередко встретишь в местных домах. За спиной звонко бряцнула дверь, оттолкнув звуки детского смеха, так естественного для любой эпохи, бормотание седой дамы исчезло вместе с ними, и я, как в раковине, пережившей шторм, осталась один на один с квартирой, где случилось столько важного, красивого и не моего.

Прежде всего – зеркало, оно было первым, что всплывало потом в памяти. Кажется, овальное, растянутое по стене, в деревянной раме, повторяющей цвет темных пятен на старой амальгаме, среди всех вещей гостиной, оно было здесь явно главным. Прямо под ним, как бы прячась у взрослого в ногах, стоял небольшой веселый диванчик, а в центре комнаты, там, где, возможно, при Эфронах прела мусорная корзина, дышавшая наверх в потолочный медальон из