Не место. Роман - Наташа Гринь

Точно так же как наш поэт в ноябре 1934 года, моя мама, продавая родительскую квартиру, где она выросла, – двушку в красивом сталинском доме, еще с оригинальными деревянными полами и межкомнатными дверьми, абсолютно за сущий бесценок, ведь в закрытом Озерске, огороженном от всего мира рядами колючей проволоки, натянутой между решеток и дальше – деревьев, пустующего жилья – как воды вокруг, в последний раз пройдя по всем, уже пустым, комнатам, перед самым окончательным уходом попросила меня сфотографировать каждую комнату по отдельности, вместе с коридором, прихожей и ванной, где молодая бабушка мыла им с сестрой на ночь ноги, так у нее было заведено. Мамины глаза стягивала слезная пленка, толстая и выпуклая, как оптическая линза, но мама не плакала – она запоминала – и смотрела, в последний раз. По-рыбьи она перетекала из комнаты в комнату, говоря вроде бы вслух, но как бы и про себя, еле слышно: какая большая, оказывается, эта квартира, какая просторная, какая удобная планировка, все комнаты изолированы друг от друга, и полы, полы такие теплые.

Уверена, что на этой ее соленой пленке тогда прокручивалось то, что она уже видела здесь однажды, будучи ребенком, подростком, юной девушкой: как ее отец, ловящий по ночам волны «Голоса Америки», втайне от бабушки, днем ставит крутиться плоские черные планеты в музыкальный проигрыватель «Рига», а после его смерти проигрыватель сгружают в гараж, откуда живым он уже больше не выйдет, высохнет, засорится. Как бесконечно сбегают из дома коты, подобранные матерью на улице, неблагодарные, дикие, воротящие от уюта нос. Зимой у них на кухне частенько сидит сосед по этажу, бывший пленный немец по фамилии Калтайс, его принимает отец. Простой, смешной и незлобивый, он заехал в их дом, как и родители, в 1947 году, но никогда ничего не рассказывал ни про войну, ни про плен, ни про трудовую армию, ни уж тем более про Германию. Либо молчал, либо смеялся. Все звали его дядя Андрей, хотя настоящее его имя было Генрих. Потом у дяди Андрея что-то случилось, и он потерял всю семью, жену и дочь, то ли авария, то ли еще что, маленькой маме непонятно, но ясно, что спился он от горя, и его нередко можно увидеть целый день сидящим в небольшом сквере, тут же, в двадцати метрах от дома, на скамейках, где днем, кроме него, почему-то никто никогда не сидит.

Как и для поэта, каждая стена родительской квартиры была для мамы рамкой, возможно, такой, какие бывают у фотографий типа carte de visite или у некоторых парижских окон, твердой, приглушенного цвета, бежевого или прозрачно-стеклянного, чтобы на ее фоне хорошо смотрелись события и сцены из жизни, протекавшей в этом крошечном закрытом мире, перед шипованной решеткой которого будущее отступает. По пути во взрослый мир детская память многое что теряет, не выдерживает, проливает, как из наполненного до краев ведра, и то, что пролилось из памяти, я знаю, испарится и осядет – на стенах, дорогах, на самой земле, где это случилось, произошло. Позже окажется, что вернуться в то место – так же сложно, как перейти море вброд, и единственное, что способно помочь, – не напряжение сознания, гипноз или психотерапия – а детский рисунок и фотография. Сфотографировать – попросила мама, сделать фотографический оттиск места, где родилась она, ее сестра и где умерли – сначала отец, а потом и мать, сидя в кресле, вот здесь, стоявшее у этого окна, попросила мама. Чтобы забрать это место с собой, чтобы никогда больше не потерять его, как теряет она его сейчас, а привязать, как веревкой, к себе, своему телу, своей памяти, сохранить, схоронив. Иногда представляя себя на ее месте, мне кажется, что я не чуралась бы и насильной дружбы с новыми хозяевами моего бывшего дома, супружеской пары со степными скулами и раскосыми уральскими глазами, чей цвет, глубоко землистый, вмещал в себя все здешние леса, горы, озера, пещеры, солончаки, дольмены, ущелья и каменные реки, что родители показывали мне с младенчества, и только ради того, чтобы иметь пусть редкую, но возможность возвращаться, приходить в место жизни моей семьи, как ходят на могилы к родным и любимым, как – знаю от нашего поэта – «прежние домовладельцы, прослышав, что новые на даче, приходят постоять, а то и побродить кругом да около». Не это ли он сделал и сам?

IV

Февраль 1987, Париж

Кричащие часы показывали почти четыре, когда он проснулся. За окном дело уже потихоньку шло к закату, серебристо-молочному, как, наверное, и вчерашний, который они с Брюно пропустили, весь день и всю ночь перебирая бумаги, спасшиеся от огня. Они все лежали тут же, на пятнистом ковре, рядом с их хилыми самодельными матрацами и подушками из свернутого белья, с кружками холодного кофе с растопленными в нем окурками размякших сигарет – все разложенные по хаотичным стопкам, подписанные и схваченные денежной резинкой – тоже коробочное наследство квартиры.

Давненько у него не было такой веселой ночки, усмехнулся про себя Алан, ладонями оторвавшись от пола и, разом выпрямившись, как парус, перешагнул через еще дремлющего Брюно. Тело ломило с непривычки и от недоумения: почему было так твердо? – плаксиво спрашивало оно, не приученное спать в диких бесперинных условиях, пока хозяин шумно умывался, расплескивая воду на холодный плиточный пол ванной. На удивление, спал он сегодня глубоко и крепко, по-юношески, без сновидений и пробуждений, хотя, казалось бы, наоборот, должен был ворочаться в попытках поймать сон от пережитого возбуждения, разорвавшего, пусть и на одну только ночь, спокойное однообразие его жизни. Думал ли он, отправляясь вчерашним утром смотреть предполагаемую для съема квартиру, что уже ночью не сомкнет в ней глаз в попытке понять, что за человек – тот, кому квартира принадлежит, и о каких секретах, он, еще живой, продолжает молчать. Как обычно, не уверенный ни в чем, и особенно в том, что ему может в чем-то повезти, а что это все, если не самое настоящее чудо, Алан еще раз поразился насыщенности произошедшего за последние сутки, пролетевшего с гулом в голове, вытер мокрые руки о низ клетчатой рубашки, окрасившейся в цвет здешнего ковра, и решил, что сейчас самое время выпить горячий кофе и постараться вернуться к реальности.

Кофе решено было варить в той же единственной кастрюле, что служила им полночи, – практически новую, Брюно вытащил ее из коробки, уже выставленной на улицу, подробно изучив каждую из ее картонных соседок после ухода Стефан на предмет случайно заброшенных туда бумаг и похожих на документы ценностей. Не найдя ничего интересного и полезного для выживания, он все же приволок назад кое-что из посуды, мадам кастрюлю, очевидно связанный вручную не то плед, не то скатерть из грязно-белого волокна с кисточками по краям (вместо одеяла, – сказал Брюно), табурет с почти провалившимся сиденьем зачем-то вернул тоже, вместе с одним из тех типовых абажуров (на память о), уверяя, что они ему еще пригодятся. Одурев от пережитого стресса, эти немногочисленные вещи теперь стояли явно не на своих местах, перемигиваясь и не понимая, как себя вести, боясь снова оказаться на улице, что темнела с зимней скоростью и тем напоминала обгорающую с кончика спичку, которой Алан зажег плиту. Кран зашумел, выплескивая в кастрюлю воду, смолк, передал слово ярко-красной жестяной банке фирмы Grand’Mère с еле-еле пахнущим порошком кофе внутри, страшно было