Не место. Роман - Наташа Гринь

знают те, кто хоть раз бывал на могиле Шатобриана на Гран‑Бэ. Назвать эти города не составляет большого труда, их имена известны уже в тот момент, когда слеза еще даже не выскользнула из уголка глаза: Скорбь, Печаль, Ненависть, Обида, Тоска, Боль, Раскаяние, Умиление, Восторг, Сострадание, Ностальгия etc. И хоть название будет одним, каждый новый город, заключенный в веренице соленых капель, будет столь же не похож на предыдущий, сколько последний не похож на первый. Так различаются падающие на ладонь снежинки, сгорающие в тепле кожи, так разнятся волны, сгорбленные силой ветра – родственные, но чужие друг другу, такие схожие и такие неповторимые.

Но если, скажем, на предметное стекло ляжет слеза замужней женщины, плачущей по сторонней любви, страстной, взвихренной, неудержимой, безвыходной, которая резко началась и так же внезапно закончилась, как и всегда бывало с ней? Какую географию примет город, чей водяной купол накрывает насильное расставание с любимым, разрыв без видимой на то причины, просто потому что – не выдержал, не смог, не понял. Хотел обычной супружеской жизни, простой, комфортной, с ужинами, со стрелками на брюках, привычной, предсказуемой (и, конечно, совершенно невозможной для них обоих). Не вечный полет, прыжки к звездам и смыслы, то утягивающие камнем на бездонное дно, то тянущие туда, к самим планетам, черным дырам, а что-то такое, что отстоит от хаоса и духа на расстоянии темноты. Хотел единства трех П: Практичность, Положение, Партнерство, – которым и живут все нормальные люди, все, кто не наш поэт. Что же будет тогда? На что будет похож такой город?

Горе началось с горы, это мы знаем точно, чего не скажешь о событиях, ему предшествовавших, упирающихся скорее во время, чем в пространство, о котором известно куда больше. Географический фактор в истории судеб нельзя отрицать. Познакомил их наверняка ее муж, Сергей Эфрон, в то время – студент философского факультета Карлова университета, воспринимавший их обоих как свою семью. Ее – на деле (жена), его – как друга, соратника, товарища по быту: он тоже студент Карлова университета, только юридического факультета, и они вместе приехали в Чехию из Константинополя. Он так же неустроен, так же беден, так же голоден, на вид – совсем еще мальчишка, что не мешает, а может, и наоборот – способствует ему легко очаровывать женщин и быть таким искусным в любви. Кто-то сказал, что это был coup de foudre – удар молнии, любовь с первого взгляда, за которым всегда стоит что-то большее, чем просто отражение, упавшее на сетчатку. Может, и так, сейчас уже никак не узнать, ведь нужно видеть глаза.

Она писала его фамилию через «а» – Радзевич и звала Арлекином. Что она знала о нем? Не много, в сущности – ничего. Воевал за красных, попал в плен к белым, с ними ушел на запад. Стихов не читал, от литературы был далек, уважал силу, неплохо рисовал, был невысок, но прям и строен, умел нравиться, умел обольщать. В женщинах прежде всего видел женщин, их тело, их вкус – а их штормовая природа была ему неинтересна, для нее он был слишком банален, слишком прост, слишком холоден. Те, кто знал обоих при жизни, уверяли, что они были совсем разные люди, и не понимали, как же так получилось, что беспринципный хитрец и казанова подчинил себе неукротимого зверя – гения и поэта, пусть и ненадолго, от трех месяцев до полугода, не больше, но подчинил настолько, что, выйдя из этой клетки, зверь оказался весь изранен, и раны эти не заживали еще очень, очень долго, а может, так и не зажили никогда.

Вместе они не жили ни дня, встречались исключительно в отелях, ресторанах, в кинематографе, на вокзалах и пригородных станциях, гуляли вдоль железнодорожных путей и, конечно, по горам, он был, как и поэт, неутомимый ходок, вместе они могли пройти по десять, двадцать, а один раз прошли и тридцать километров пути. Он рассказывал ей про все деревья, что они встречали в лесах, про всех птиц, убаюкивающих путников своим пением и шорохом крыльев, и, когда перед ними встала гора, та самая, откуда божественное счастье скатится невыносимым горем, они были уже неразлучны и безумно, непредставимо влюблены. Под их совместным шагом пульсировала земля, как будто там внизу кто-то то ли ломится наверх, выгибая дороги, то ли ищет драгоценную породу, и если бы поэт прислушалась, то уловила бы смутно-знакомую песню гномов, которую услышит на премьерном парижском показе первого полнометражного анимационного фильма студии Уолта Диснея «Белоснежка» в мае 1938 года, до которого от этой горы еще так далеко. Добывая алмазы в шахте тяжелыми кирками, семь гномов пели поэту с экрана:

On pioche tic tac, tic tac, tic tac,

Dans la mine, le jour entier.

Piocher tic tac, tic tac, tic tac,

Notre jeu préféré.

Pas bien malin d’être riche enfin

Si l’on pioche tic tac

Dans la terre ou dans la roche

Dans la mine, dans la mine.

Dans la mine, dans la mine.

Où un monde de diamant

brille!

On pioche tic tac, tic tac, tic tac

Du matin jusqu’au soir.

On pioche tic tac, tic tac, tic tac,

Tout ce que l’on peut voir.

On pioche les diamants par morceaux

Des sacs de rubis par quintaux

Pour nous sans valeur sont des trésors

On pioche tic tac, tic tac.

Heigh-ho!

heigh-ho!4

В тот парижский вечер наш поэт наверняка вышла из кинозала потрясенная и чуть испуганная, как всегда бывало с ней, когда она соприкасалась с чем-то близким, трогательно-вневременным. Выпущенные к премьере открытки со сценами из «Белоснежки» она купит тут же, не раздумывая, и что важно – возьмет с собой в СССР, положив их в небольшой конверт с чернильной подписью на дореволюционном: Разныя любимоѣ, – куда помимо картпостальной сказки об изгнании, в сущности, «Белоснежка» рассказывает именно об этом, войдет много всего другого: герб и виды Парижа (площадь Согласия с Луксорским обелиском, Люксембургский дворец, где теперь заседает сенат, Триумфальная арка Каррузель, замок Консьержери, существующий как бы отдельно от всего города). Вид на Нотр-Дам; знаменитая мраморная Ваза Медичи в стиле кратера и с орнаментом, изображающим жертвоприношение Ифигении перед походом на Трою; скульптура Ариадны из музея Ватикана, подписанная кому-то, возможно, дочерью на обороте: «Нравится ли Вам эта Ариадна? Я нашла ее среди открыток из Италии. Напишите непременно, что вы думаете о проэкте назвать вашего брата Вакхом. Тогда пришлю для серии открытку с Вакхом, хотите?»; копия прощального письма Шарлотты Корде, сидящей в тюремной камере, своему отцу и еще многое другое, преимущественно – места, места, где она когда-то побывала и куда никогда не вернется.

Эй-хо, эй-хо, поют семь гномов, пытаясь предупредить Белоснежку, что ее поэтический язык подсказал ей верно и что Принц, кому она бросила с балкона розу в знак принятия его ухаживаний, – на самом деле дьявол, Арлекин. Он – потомок Герлы, короля бриттов, которого, согласно легендам, однажды заманил на свадьбу в свое подземелье король гномов. Герла и его свита думали, что пробыли на пиршестве маленьких людей всего три дня, но на деле прошло три столетия, и когда