Не место. Роман - Наташа Гринь

Герла вышел из подземного мира на свет, то поразился, как изменился говор его земли, – встреченный по пути домой старый пастух сообщил ему, что уже как двести лет здесь царствуют саксы. И те из свиты Герлы, что не усидели на своих конях и спешились, вмиг превратились в прах. С тех самых пор король Герла и его спутники обречены вечно скакать верхом, никогда не касаясь земли смертных под страхом истлеть. Не могут они остановиться и прервать свой мученический круг, и говорят, что только волшебная река способна дать им покой. Не там ли, не в том ли городе поэтиной слезы течет эта река? Как знать.

Арлекин, зовет Родзевича наш поэт, подозревая ли, что кличет не того обольстительного юнца-итальянца, кто так учтив и скромен на передвижных помостах площадного театра, а потомка тех, кто никак не может умереть на земле, а значит – носит с собой эту смерть повсюду, перекидывая ее на тех, кого удалось в себя влюбить, ведь ноша эта тяжела. Ей говорят – он хитрый, ты с ним заблудишься, потеряешь зрение, он ничего не может тебе дать, он слишком земной, он сладострастник. Но поэту как будто именно это и нужно, после сотни Пьеро она наконец-то встретила героя в зловещей черной маске, про кого сказала: он – хороший повод для смерти, – и тут уж ничего не поделаешь. Влюбиться настолько, что полюбить саму смерть, – это действительно что-то на языке нашего поэта, которая, возможно, ныряя в этот омут без промедления, знала, что даже если сама не выплывет живой, то хотя бы вытолкнет на поверхность свои стихи, они всё всем объяснят.

Так и случилось. После разрыва (она: не смогла уйти от мужа и дочери, он: не смог предложить ей ничего взамен) наш поэт садится за «Поэму горы», сквозь которую летит на одном ночном дыхании, и затем – за ее продолжение «Поэму конца», в процессе работы над которой она не пишет ничего другого почти полгода, будто знает, понимает, что оба эти текста окажутся едва ли не самыми красивыми, самыми пронзительными, самыми-самыми во всей мировой поэзии. Что эти две поэмы – часть ее самой, самого ее духа, ее тела: обеими ее руками, рукой пишущей и рукой зачеркивающей, обеими ее ногами, одной восходящей, другой катящейся кубарем. И как человек, кто вырос среди гор, кто знает их, как свой родной язык, могу сказать с уверенностью: те, кто шел наверх стремительно, задыхаясь, не оборачиваясь и не смотря по сторонам, никогда – слышите – никогда не то что не будут вместе или не станут счастливыми, а попросту – не устоят рядом друг с другом, не выстоят. Закачаются под силой ветра и протестом трав и будут сдернуты горой вниз так же резко, как до того думали, что летели ввысь. С ними случилось ровно это – невозможность просто быть рядом, и здесь тоже ничего не поделать, ведь так решила гора.

На той горе, что наш поэт звала Смихов холм, по обе стороны которого ее ждали мужские объятия (туда – к Родзевичу, оттуда – к Эфрону), в 1891 году построили уменьшенную копию, двойник Эйфелевой башни, которой так впечатлились чехи на Всемирной выставке в Париже два года назад. Башня вышла чудесная, с лестницами, со смотровой площадкой, в самом деле – кукольная Эйфелева башня, острие посреди леса, вокруг которого столько всего у поэта навертелось, что превратилось в паутину, сожравшую своего паука. Поэт наш, стало быть, находясь на той Смиховской горе, уже одной ногой был в Париже, до которого еще пару лет, то есть в двух местах одновременно, что в природе никак не возможно, но у поэтов возможно все. Они ведь только заговорят, и стены под ними рушатся, плавятся, коридоры становятся зеркалами, деревянный пол – водой, что уж говорить о горах, которые, моргнешь, и одеваются в железо и склоны их кривятся так, чтобы выдерживать самые сильные порывы ветра. Тогда Смиховская, ныне Петришинская башня, стало быть, предупреждала, по крайней мере пыталась, – что взваливший гору на плечи ее больше не скинет. Что еще немного, и Эфроны окажутся во Франции, в живописном пригороде под Парижем, где есть чудесный старый парк с Обсерваторией и террасой, откуда, повторяю, открывается один из самых лучших видов не только на башню, старшую сестру той, что глядела на поэтино горе, но и на весь, весь город. Что станут они, разошедшиеся влюбленные, она и Родзевич, хуже, чем просто разлученными горой, а станут – соседями – по парижскому пригороду, по другой, но той же башне. Будут встречать друг у друга Рождество, дарить подарки, пока еще полными семьями ходить в кино, на рынок, ужинать, работать в конце концов. Как простые старые знакомые, сошедшиеся в жизни, которую уже не помнят или не хотят вспоминать, – как и часто бывает среди эмигрантов.

Все эти детали поэтиной жизни вращаются в моем воображении, то исчезая, то достраиваясь, лишая меня собственного зрения и погружая в воды чужой отошедшей жизни, полной горя и гор, и когда по избыточно влажной, расползающейся под ногами земле, еще хранящей свежие следы пробежавших здесь собак и их хозяев, я наконец возвращаюсь в себя, то понимаю, что практически достигла цели моего маленького путешествия – за вязью крупнолистных лип уже мелькает каменная балюстрада парка Медонской обсерватории, невысокая и всегда прохладная, даже в жару. Только недавно открывшиеся и потому такие предельно-зеленые, особенно на грозно-пасмурном фоне, липы эти дрожат и пушатся, приветствуют тех немногих одиночек, как и я, что решили по какой-то причине выбраться сегодня, в дождливый будний день, на природу, и чем ближе я подхожу к их стройной шеренге, тем быстрее они, как тянущийся вверх тяжелый занавес старого домашнего театра, открывают мне вид, который стоит любого времени в дороге. Идет уже, наверное, второе столетие, как они стоят здесь, охраняя вид на главную сцену и убегая в конец зрительного зала-перспективы, по крайней мере на французских почтовых открытках 1899 года, липы эти уже высажены довольно тесным рядком, но, конечно, не таким тесным, как бывало в русских усадебных парках XVIII века, когда помещику хотелось видеть в своих темных аллеях и изящество, и уют.

В сущности, может, так и должно быть, что мой глаз существует здесь в двух реальностях одновременно, переключаясь с одной на другую и даже уже и не замечая того, ведь это поэт привел меня сюда, не только в парк, но в этот город, в этот лес, наверняка это она, знаток чародейства, распахнула для меня это место, всеми его улицами, лестницами, закрытыми дверьми и поднебесными чердачными оконцами, которые французы называют œil-de-bœuf, «бычье око», за которым всегда так и хочется уловить движение. Здесь везде, у черных стволов лип, на чудном газончике, где в хорошую погоду так приятно лежа читать книгу, на каменных скамейках, которые, говорят, сделаны из того самого камня, что служил фундаментом и стенами у разрушенного дворца, словом, везде, везде, куда ни глянь – дыры от ее вздохов, невидимые зрячим рамки фотографий (вот тут они с Муром, а там – портрет Эфрона), прожигающий материю волос, упавший с ее головы, ведь все это – здесь, и даже то, что стерлось дождем или бурей, пришедшей с Атлантики, все то осело в этой земле, никуда не делось. Кажется, в тот первый раз, когда я оказалась в Медоне,