Не место. Роман - Наташа Гринь

сжигать секретные документы, сводить нужных людей и ликвидировать ненужных. Семья, дети – при такой работе – только помеха, тот, кто никогда не находится в состоянии покоя, не может отвечать за других, более слабых, незащищенных. Предреченный поэтом крах действительно случится, Родзевича утащит подземный змей войны, всеобщей: сначала Испанской, где он прослужит командиром 4‑го спецотряда динамитчиков-подрывников, будет минировать фашистские железные пути и здания, обучать новобранцев и во всем отчитываться непосредственно Александру Орлову, главе советской секретной полиции в Испании, потом Второй мировой – забросившей его в концлагерь Ораниенбург-Заксенхаузен под Берлином. Он выживет и вернется домой, но не в Союз, а в Париж, и так спасется от расстрела и репрессий. Вернувшись, разведется c Муной и снова женится – на немецко-французской преподавательнице социологии Иде Алисе Берже, в прошлом браке – Шеван, теперь уже без планов на счастливую семью с двумя ангелочками (у Иды есть сын Пьер), после кошмарных военных лет им обоим хочется совершенно иного – чего-то, что на языке нашего поэта могло бы называться «просто человеческим».

Но в этом прочерке между войной в Испании и Второй мировой – снова окажется женщина. Родзевич, как он сам напишет в конце 1945 года в официальных бумагах, был арестован на своей парижской квартире по адресу 11, rue de l’Inspecteur Allès в самом начале 1943 года, 7 января. Уголовная полиция вышла на него, обнаружив его имя (и имена еще как минимум сорока человек) в бумагах одного из руководителей Сопротивления при его аресте (конспиративная кличка этого человека была Simplet, Простачок – имя того самого маленького гнома из сказки про Белоснежку, не странно ли?). Сперва Родзевич был доставлен в полицейский изолятор, затем – заключен в тюрьму Френ, а после переправлен в транзитный лагерь для депортации военнопленных Компьен, откуда шел этап в Германию, до концентрационного лагеря Заксенхаузен, где ему был присвоен арестантский номер R-64674 и где он провел два года в рабочей группе Küstrin. Красная армия освободит его 1 мая 1945 года вблизи Ростока, и уже 12 мая Родзевич вернется в освобожденный же Париж – вероятно, в ту же самую квартиру в XIX округе, где, как он, возможно, думал, его должна была ждать… возлюбленная, арестованная вместе с ним.

И здесь интересно. В этой послевоенной анкете на подтверждение статуса ветерана Сопротивления Родзевич напишет имена товарищей по движению (Cluet, Lavalay, Barthélemy, Levasseur и др.), но по-джентльменски не обмолвится ни словом о женщине, с которой он не только работал в Сопротивлении, но и жил в те последние три года до своего, их совместного ареста, – о Жанне Мари Бедель, чье имя необъяснимым течением вынесло ко мне вопреки упорному желанию времени оставить его в тени – после ее смерти в Париже в 1966 году ее семья, владевшая тогда мусоросжигательным заводом, уничтожила весь ее архив, включая одиннадцатитомную (!) биографию Жанны, которая так много могла бы теперь рассказать и объяснить, так многое подытожить. Так кем же она была, эта малышка Жану? Как они встретились?

Бедель и Родзевич познакомились в 1938 году на коммунистической вечеринке в Париже, спустя три года после возвращения Жанны из Рочестера, штат Нью-Йорк, где она училась год по обмену. Очень скоро после начала первого семестра ее лучшей университетской подругой становится не кто иная, как будущий классик американской литературы XX века Ширли Джексон, с которой после окончания учебного года она никогда больше не виделась, но с которой переписывалась до середины 1950‑х. Уже тогда, в 1930‑х, Ширли по какой-то причине была буквально одержима образом самого неуловимого и тысячеликого персонажа итальянской комедии дель арте – Арлекина и эту одержимость сохранит до конца жизни. В местных библиотеках она выискивала все, что только можно, о фигуре таинственного акробата, разглядывала его портрет работы Пикассо, пытаясь понять, почему ее так отчаянно и почти физически тянет к тем, кто скрывает свое подлинное я, надевая маску безмятежности, любезности или заинтересованности, внутренне оставаясь отстраненным. Потомок Герлы, Арлекин, заключал в себе именно это двуликое качество, так восторгавшее Ширли, он виделся ей идеалом фигуры «демонического возлюбленного», сперва соблазняющего женщину и затем, воспользовавшись ей, открывающего ей правду – он дьявол в человеческом обличье, делай с этим теперь что хочешь. И конечно, за то недолгое время, что они провели вместе в Рочестере, малышка Жану, как окрестила ее Ширли, успела столкнуться со странной фиксацией подруги на персонаже Аркелина, наверняка часами слушала, как Ширли вслух, по-акробатски, так и эдак вертит его имя, выискивая метафору то для грубых гостей на вечеринке, то для персонажей собственных рассказов, утягивающих ее в темный мир литературы.

На единственном фото с Жанной, что мне удалось найти, они, Ширли и Жану, улыбающиеся, беззаботные, далекие от голода, войн, смерти, будущего. Жану – та, что справа, в платье в горошек, с приятной неклассической интеллектуальной красотой (кажется, как раз того самого типа, который так привлекал Родзевича) – приобнимает подругу, надевшую в день съемки черный театральный воротничок. Возможно, это фото было сделано незадолго до возвращения Жанны из Америки домой, в одну из их последних встреч в Рочестере, когда они обещали друг другу встретиться в Париже в 1938 году в День взятия Бастилии, чему не суждено будет случиться. Все откладывая и откладывая эту встречу, они все же станут обмениваться письмами, открытками, Жану будет регулярно откликаться на тексты Ширли, комментируя их, критикуя, но чаще восторгаясь слогом автора и пророча подруге литературную славу мирового масштаба, безошибочная точность. Их переписка охлаждается, когда во второй половине 1930‑х Жанна вступает в коммунистическую партию, кардинально меняет близкое окружение и круг знакомств, даже хочет ехать в Москву изучать «коммунистическую теорию» – вот уж точно l’échappée belle. В одном из писем она упоминает своего нового boyfriend, который старше нее на девятнадцать лет, он русский, воевал в Испании в Интербригадах. Имя его – Rod, так она пишет, конечно же не подозревая, что на самом деле он – не Род, не Kostia, не Луис Кордес Авера. Он – Арлекин, так сказал наш поэт.

Можно только благодарить судьбу за то, что писательский талант Ширли Джексон оказался такой глыбой, что сумел, падая, утянуть с собой в пучину истории имена тех, кто был ей когда-то дорог, – если бы не сохранившаяся в архивах переписка Ширли с Жану7, никогда бы я не узнала деталей, деталей ареста Родзевича в 1943 году. Со слов Жанны, рассказывающей о нем в письме подруге в 1945‑м, «у меня была тайная работа в Сопротивлении… Полиция выяснила, что я работала против немцев в тайной организации, как тогда делали сотни людей. Поэтому меня арестовали и обвинили в „иностранной пропаганде“, в одном из моих ящиков они нашли фотографии людей, которых мы собирались убить за предательство». Их собирались расстрелять или депортировать, последнее и произошло с Родзевичем, пока, вероятно, шло дело Жану. От пули или лагеря ее спасло освобождение Парижа в августе 1944-го.

В марте 1945 года Жану все еще не знает, жив ли ее Род, не подозревает, что до его освобождения остается совсем чуть-чуть. И вот, когда пятидесятилетний Родзевич наконец возвращается в свободный Париж, оказывается, что Жану его больше не любит. «Я очень изменилась за эти последние годы», – напишет она Ширли Джексон 12 сентября 1945 года. «Я хочу иметь дом, ребенка и написать роман», – напишет она Ширли Джексон. В ее планах больше нет места бесцельной смене масок и имен, все, война окончена, она хочет укорениться, разрастись. Арлекин вынужден уйти, едва вернувшись,