Не место. Роман - Наташа Гринь

тоже шел дождь – единственное, что я помню, ведь все заслонил вид, открывшийся со здешней террасы, и как же жаль, что в тот раз я не взяла бинокль, просто не знала. Нет бинокля со мной и сегодня, но, честно говоря, теперь он мне здесь и не нужен, ведь каждую точку панорамы я уже знаю par cœur, как говорится в этой стране, – по сердцу, наизусть. Точно так же знатоки искусства, влюбленные в конкретные, «свои» полотна, помнят каждую точку, каждый мазок картины, каждое перо ангела и каждый опавший лепесток, обязательно белой лилии. Наверное, это первое впечатление от нового места забывается ровно в тот момент, когда возвращаешься туда снова, а потом еще раз и еще, начинаешь ориентироваться, помнишь, из какой улицы вытекает другая или за каким поворотом дороги начинается медленный подъем в горку, за которой брезжит уже какое-то другое, совершенно не их место.

Сколько времени прошло с того моего первого взгляда на Медон, с Медона на Париж, увы, сказать не получится, и вовсе не потому, что старые воспоминания перекрыли новые, недавние, хотя и это с ними действительно произошло, но кажется, что нет, истинная причина тут глубже и совсем в другом – с ними обеими, с памятью и с правдой, да и с самим временем, за последние годы стало куда сложнее. Оно, время, будто бы исчезло или, как говорят в моем языке, встало, остановилось, перестало, в отличие от моего тела, передвигаться, идти вперед. Будто когда-то давным-давно, как в старой русской сказке, дал мне кто-то в руку клубок ниток, и шла я, шла, и нитка шла тоже, разматываясь вместе со мной по ходу пути. Дошел со мной этот клубок до года с двумя змеями и закончился, хотя казалось, что долго еще ему до конца, он же только-только начался, даже тридцати лет не прошло. Говорю я ему – пойдем, впереди же еще столько всего красивого, чего же ты стоишь, а он молчит, не двигается. Подошла я поближе – вот уже сама каменная терраса, гляжу, а нитку кто-то перерезал, ровным выверенным щелчком, потому и клубок катиться дальше, вперед, не может, может только назад. Сколько бы я ни просила, ни умоляла, ни кричала, ни плакала, сколько раз ни пробовала бы связать ту нитку и эту – ничего не помогло, отскакивают два конца друг от друга, а вокруг – тишина. Долго мы с ним здесь просидели, с этим моим клубком, молча, бездвижно, безутешно. Сутки, недели, месяцы, годы прошли, а мы все сидели, ждали, наверное, чуда, да, чуда, ведь у всех мест есть свои чародеи, есть и у Парижа, и вдруг он поможет. Как и сейчас, тогда перед нами, стоящими на медонской террасе, ниже и далеко к горизонту, растягивалось островатое полотно города, я пыталась хвататься взглядом за крыши и купола, но все время соскальзывала, застревая на чем-то размытом и бесцветном – кусочке далекой дороги, не своей стены, дымном пасмурном небе. Казалось, что я, отчего-то вдруг такая большая, рассматриваю рукодельный макет города, выставленный в историческом музее, трогать здесь что-либо строго запрещено, поэтому макет накрыли специальным прозрачным куполом, способным – ну не волшебство ли? – окрашиваться во все небесные цвета. Воспоминание о схожем по ощущению опыте тогда выплыло из моего уральского детства, когда, стоя на самой вершине горы, скажем, на Откликном Гребне на Таганае, путь до которого был истоптан медвежьими следами, видишь наконец открывшуюся панораму – круглящиеся одна за другой сопки, покрытые густым елово-пихтовым лесом, непредставимо красивым и вполне бесконечным, как и все, что осталось в прошлом.

Мне нужно было идти, меня ждали в другом месте, меня ждали другие места, и клубок, конечно, это понимал. Он отпустил меня, он дал понять, что нагонит меня, если вдруг нить срастется, если вдруг случится чудо и для меня снова завращаются вставшие стрелки часов. И не было в том ни шутки, ни преувеличения, ведь многие, многие дома во Франции, куда я входила по необъяснимому стечению обстоятельств, стояли заброшенными, пустующими, затянутыми в уровневую паутину, с оставленными салфетками и приборами, будто тот, кто жил здесь, в самый последний момент был чем-то спугнут, встал из‑за почти накрытого стола и больше домой не вернулся. В спальных комнатах со стен слезали обои, выгибаясь и пузырясь, а на прикроватном столике, рядом с шапеле – католическими четками, напоминающими слияние двух рек, спали дорожные часы Isetica в коричневом чехле, закончившие свой ход в 16:51. Этот дом, где, очевидно, жил мужчина, потом не раз повторялся в других местах, трансформировался в другие дома, с такими же открытыми дверьми и застывшими часами – 09:15, 22:03, 17:33, 01:09. По стенам бежали рисованные олени, перепрыгивая через горный ручей, теряющийся почему-то в березах, деревянные пилястры отделяли их от другой настенной сцены меньшего размера, где волк крался сквозь зимний лес – слишком русский сюжет для французской глубинки, а под волком – напольные часы размером с человека – может быть, того самого, кто был им хозяином, но сгинул неизвестно где. Так и выходило, что, куда бы я ни шла, где бы ни оказывалась, пусть и случайно, ничего и никого не ища, времени со мной не было, оно выходило из мест раньше, чем я в них оказывалась, оставляло меня с ними один на один.

Возвращаться сюда, в парк Обсерватории, для меня стало чем-то вроде лекарства, паллиатива, так необходимого человеку, погруженному в горе. Говорят, что те, кого оно ослепило, дезориентированы, исключены из хронотопа и их кругозор, покоящийся на прошлом, сводится только к здесь и сейчас – единственному, что имеет значение. И здесь и сейчас, помимо парка, секвойи, останков дворца и липовых рощ, помимо мест, исхоженных поэтом во всех направлениях, меня ждали простор и ветер – безмолвные идолы русского человека, росшего на них с младенчества, и, конечно, башня, куда же без нее, прячущая свои верхние этажи в низких грозовых тучах. Летучий мелкий дождь, почти невидимый, но ощутимый кожей, добавлял моей фантазии реалистичности, и потому казалось, что я, стоящая на террасе медонского парка, рассматриваю, как там, далеко внизу, полным ходом идет строительство мощной железной конструкции, высота которой, по слухам, достигнет трехсот метров. Фундамент будущей башни, где покоятся ее опоры, уже заложен, возведен даже первый уровень, и только-только начат второй, стало быть, на дворе сейчас май 1888 года, до завершения строительства башни господина Эйфеля к Всемирной выставке в Париже – всего год, до рождения поэта – четыре, до моего рождения – сто восемь, а до этого текста – чуть меньше, чем количество рабочих, вдыхающих внизу густой дым от каменного угля, душащий горло.

Эйфелеву башню наш поэт не любил, не понимал, его пугали масштабы и высота – отличительная черта семейства, как и музыкальный слух. Для него все чрезмерно высокое, что полностью не входит в глаз, спорит с его природными возможностями, было чуждо эстетике. То ли дело земной язык природы, подсказавший человеку строить дома по структуре пшеничного стебля, умеющего, не ломаясь, сопротивляться ветру без желания его превзойти, его наш поэт понимал прекрасно. Единственное место, где она действительно чувствовала себя «как дома», – на природе, в темных сосновых лесах (любимое дерево), в сильную жару пахнущих детством, на высушенных солнцем горных склонах, у холодных ручьев, текущих с самих ледников, их она много встречала в Савойе, прямо рядом с Шато д’Арсин, где провела не одно лето вместе с семьей и друзьями – среди которых был и Родзевич, как раз течет такой. Так вот наблюдая за тем, как растет пшеница, первые люди скоро заметили, что лучше всего злаковые поля уживались там, где хоронили мертвых, где земля была напитана кровью