Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

— Послушай, Capo, тут у нас дивные платья, обсыпанные блестками, кому бы мы могли их продать?

Capo говорит:

— Покажите!

Он открывает чемодан и, бегло взглянув на содержимое, говорит:

— Только в какое-нибудь казино, кому еще может понадобиться это уродство! Да и в казино у вас его купят за гроши.

— Послушай, — говорю, — нам необходимы деньги!

— Ну ладно, — соглашается Capo, — я возьму и через два дня дам ответ.

Через два дня спрашиваю:

— Ну как?

— Я, — говорит, — отнес эти платья в один публичный дом. Не берут, говорят, что старые. Я обошел четыре или пять мест, и в конце концов пришлось отдать старьевщику за такие гроши, что, право, не было смысла таскаться с ними.

И с этими словами он протягивает мне пять тысяч лир и уходит. Так рухнули все наши надежды, связанные со сценой.

* * *

Работы в Риме почти не было, да и полиция охотилась за Диной. Вот она и придумала.

— Поехали в Геную, — говорит она, — там по части бумажников и карманов — вот так! — И показывает на горло.

Я спрашиваю:

— Скажи, вот, к примеру, ты подцепила мужика и он идет с тобой, как ты от него отделываешься?

— Главное — не беспокойся, основное я беру на себя, твое же дело мне подыгрывать. Добычу делим пополам.

— Идет, — соглашаюсь я.

Дине я крепко верила. Такая она была ловкая, эта Дина, умная, изворотливая.

Садимся в поезд и катим в Геную.

И на этот раз деньги на проезд были взяты у одной Дининой приятельницы. Сходим в Генуе, осматриваемся.

Город чудесный, я впервые в нем. Полно богатых людей, которые степенно разгуливают или, наоборот, несутся куда-то по делам в шикарных шерстяных пальто. Для нашей работы — просто рай земной.

Для своей прогулки мы выбрали главную улицу; Дина — светлая, я — рыжая, обе заметные, в красных пальто и туфлях на высоких каблуках. Мужики липли как мухи.

Глаз у Дины был наметанный. Тех, которые были явно без денег, она тут же отшивала. Тех же, которые были при деньгах, она примечала за километр и тогда замедляла шаг или даже поворачивала к ним навстречу. Поравнявшись, она обнадеживающе улыбалась; Дина и в самом деле была хорошенькой, нежной и застенчивой, и устоять перед ней было невозможно.

Так, прошвырнувшись несколько раз взад и вперед, мы напали наконец на подходящего типа: мужчину средних лет, носатого, в пальто с бархатным воротничком. Дина остановилась, будто разглядывая витрину. Тип, поравнявшись с ней, поворачивается. Дина украдкой бросает ему взгляд. Он тоже останавливается. Дина как ни в чем не бывало отходит от витрины и продолжает прогулку. Я держусь все время сзади, в точности повторяю ее движения. Учусь.

Так, не спеша, с остановками, мы прошли еще шагов двести. Наконец Дина решается; она останавливается, резко поворачивается и берет этого типчика под руку. Он явно недоволен тем, что я прицепилась к ним. Спрашивает Дину:

— А одни мы не можем остаться?

А Дина:

— Ни-ни, если мать узнает, что я выхожу одна, без кузины, она убьет меня.

Этот осел хлопает ушами и соглашается. Затем спрашивает:

— Куда пойдем? Мне бы хотелось ну хоть поцеловаться!

Дина предлагает пойти в кино.

В кино мы сели так: Дина посередине, мы по бокам. Тут она начинает с ним заигрывать: прижиматься к нему, обнимать, ощупывая при этом его карманы. Как только бумажник оказывается у нее в руках, она незаметно передает его мне. И при этом непрерывно щебечет с этим носорогом:

— Ну поцелуй же меня, котик! Сегодня вечером встретимся? Однако прошу тебя, сделай так, чтобы моя кузина ничего не видела, не ставь меня в неловкое положение!

Я же с бумажником в руке, вернее, даже не в руке, поскольку я сразу засунула его под пальто, встаю и говорю:

— Извините, я на секунду отлучусь в уборную.

И выхожу.

Жду на улице, сгорая от нетерпения. Минуты через две появляется Дина. Мы сразу же припускаем бегом. Да так, что пятки сверкают. Бежим, петляем, садимся в трамвай, запутываем следы.

Наконец на тихой, спокойной улочке, оставшись одни, в безопасности, открываем бумажник. Находим двадцать тысяч лир. Дина говорит:

— Видала? Я была уверена, что у этого носорога водятся деньжата.

— А почему ты так решила? — спрашиваю.

— Так, по носу, — отвечает она, — я редко ошибаюсь.

— А как ты сумела отделаться от этого носорога там, в кино? — спрашиваю.

— Когда ты вышла, я, подождав некоторое время, говорю: «Схожу посмотрю, что там с моей подругой, вдруг ей плохо? Обожди здесь, я мигом». И я встаю как ни в чем не бывало и выхожу.

— Теперь пойдем в приличный ресторанчик, а потом займемся ночлегом. На несколько дней мы обеспечены, — говорит Дина.

Так мы и сделали: зашли в первый нарядный ресторанчик, который повстречался на нашем пути. Заказали роскошный ужин: плов, грибы, мороженое, взбитые сливки. Выпили пива и кофе. Налопались до отвала.

Затем отправились на поиски ночлега, но подходящего пансиона не нашли. Либо не было свободных номеров, либо номера были такими обшарпанными, что хотелось бежать подальше. Наконец мы сняли номер в очень дорогой гостинице, на склоне холма. Мы так устали, что выбирать уже не было сил.

Нам дали хороший номер с балконом. Высовываюсь — подо мной расцвеченный огнями город. Говорю:

— Гляди, Дина, что за прелесть эта Генуя!

Но у нее от усталости глаза слипаются. В ответ она только проворчала:

— Закрой балкон, кретинка, холод собачий!

Так началась наша жизнь в Генуе.

В течение двух или трех дней мы и носа не казали на улицу. Но как кончились деньги, пришлось возобновить походы. Порой в кошельках и бумажниках наших жертв вообще ничего не оказывалось или оказывались жалкие гроши, каких-нибудь двести-триста лир. Тогда приходилось снова выходить на промысел.

Дина была мастером своего дела, пальцы ее действовали безотказно. Для меня это была великолепная школа. Но сравниться с Диной я так никогда и не сумела. Она была хладнокровна. А у меня в момент, когда нужно было тащить бумажник, сердце стучало, как барабан.

Она часто подтрунивала надо мной. Своим певучим чивитавеккийским говорком, смешно растягивая гласные, она шутила:

— Да у тебя зуб на зуб не попадает от страха! Того и гляди сердце выпрыгнет! Вон я вижу, оно уже торчит изо рта! Да будет тебе, возьми себя в руки!

Сама она никогда не теряла спокойствия. Была она моложе меня, а выдержку имела необыкновенную. Всегда невозмутимая, уверенная в себе, Дина