Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

— Вот видишь, я тоже не промах!

Я была ужасна горда, как будто мне удалось сделать бог знает что! Но прежде чем научиться, надо было еще три пуда соли съесть.

Дина осаживает меня:

— Глупая, совсем ошалела от радости, да ты же ни черта не смыслишь в ремесле!

Ее слова и издевки действуют на меня, словно ушат холодной воды. Постепенно я научилась ее хладнокровию.

В тот вечер мы отметили удачу знатным ужином. Мы заказали потрошки, жаркое, рыбу под молочным соусом, лангуста, сладкую творожную запеканку, кофе, вино и пиво. Натрескались мы до того, что с трудом вылезли из-за стола.

В свой пансион мы вернулись пьяненькие; хозяин подымается нам навстречу и, улыбаясь, говорит:

— Судя по виду, дела идут отлично? Могу я вас чем-нибудь угостить? Граппа? Вермут? Я принесу вам в номер, выпьем за ваше здоровье.

Я рыгаю ему прямо в лицо. Дина, которой самообладание никогда не изменяло, говорит:

— Какой вы милый! Спасибо огромное, но сейчас мы должны лечь спать. Нам надо очень рано вставать. До завтра! Чао!

И она оставляет хозяина в дураках. С мужиками она умеет обращаться. Всегда делает вид, что боится их. Обещает, обещает, а потом — фигу.

Впрочем, один возлюбленный у нее был, по имени Доменико, хотя все звали его Мими. Виделась она с ним, правда, редко, так как был он вором и вечно куда-то отлучался по своим делам. А маршруты у них были разные.

На следующий день мы встали поздно. Пошли по магазинам делать покупки. Дина купила себе сумку красной кожи и красные туфли на высоком каблуке. Я купила пальто, подбитое мехом, красивое и теплое, небесно-голубого цвета.

Мех был, правда, искусственный, но все равно теплый. Он был тоже голубого цвета, чуть посветлее верха. Еще мы купили перчатки, белье, чулки. Затем сделали прическу в первоклассной парикмахерской.

Два следующих дня мы бездельничали, наслаждаясь жизнью. Валялись в постели, читали бульварные журнальчики, занимались своими ногтями, болтали, ели миндальное печенье.

На улицу мы выходили в новых своих нарядах, и на нас заглядывались. Словом, мы жили в свое удовольствие.

Через несколько дней деньги кончились.

— Сегодня вечером идем на промысел, — сказала Дина, — снова твоя очередь.

— Нет, твоя, — воспротивилась я.

Немного поругавшись, порешили однако ж, что очередь моя.

Дина наставляет:

— Заруби себе на носу, что зовут тебя Луизой, а не Терезой.

— Почему? — удивилась я.

— А потому, что под этим именем тебя впоследствии не узнают. Всегда нужно иметь рабочую кличку. Ты будешь Луизой. Луизой из Фраскати или Априлии — дело твое. Свой адрес и настоящее имя ты не должна говорить ни под каким видом.

В тот вечер мы заарканили одного деревенского старикашку. Потащили его в кино. И этот боров вообразил, что может приударить за нами обеими разом.

Дина отстранялась от него, но резко гнать не решалась, так как похоже было, что рыбка попалась с икоркой. Я, как и в прошлый раз, не позволила ему распускать руки. Я сказала:

— Если тронешь — закричу!

И он лапать меня побоялся. Зато лапала его я. Я ощупывала его задницу, чтобы обнаружить, куда он засунул бумажник.

Затем запустила руку под пиджак. Но все никак не могла обнаружить этот проклятый бумажник. А между тем я точно видела, как он прятал его в пиджак. «Возможно, — думаю, — он переложил его в другое место, когда вытаскивал, чтобы дать на чай билетерше».

А покамест сам он норовил погладить Динино колено. Она злилась на меня, я — на него. В конце концов я не выдержала и сердито буркнула:

— Если не перестанешь лезть к моей подруге, я плюну на тебя и уйду.

И он на некоторое время угомонился.

И вот, в то время как я целую его тошнотворное грязное ухо, мне удается наконец нащупать бумажник. Старикашка юлой крутится в своем кресле, пытаясь запустить свои лапы мне под юбку. Я удерживаю его.

Нашептываю ему на ухо какие-то глупости, а сама потихоньку тащу бумажник. Но то ли оттого, что был он толст и карман был слишком натянут, то ли оттого, что бумажник был слишком туго набит, я никак не могла его вытащить.

Почувствовав что-то неладное, боров вдруг возопил:

— Ах, подлюга, ты хочешь меня обчистить!

— Да нет, — говорю, — я просто пошутила!

— Я тебе дам — пошутила! Вот отправлю тебя в полицию! — кричит он.

Я стараюсь заткнуть ему рот поцелуями. Вопросительно кошусь на Дину и вижу, что ее нет. Почуяв опасность, она сбежала.

Я не знала, что предпринять. Боров визжит все громче и громче. Люди оборачиваются. Сгорая от стыда, я думаю: что же теперь делать? Что предпринять? Вдруг вспоминаю наставление Дины: «Всегда сама переходи в атаку!» И я принялась на него кричать, да еще громче, чем он:

— Ах ты грязный похотливый боров! Лапаешь меня, думаешь воспользоваться темнотой и надо мной надругаться!

Посетители обращают на нас внимание. Некоторые на моей стороне и косо поглядывают на борова. Подошла билетерша с фонариком. Боров испугался. Встал и вышел.

С того случая несколько дней кряду инициативу брала на себя Дина. У нее была легкая рука, и с поличным она никогда не попадалась. Но и везения у нее не было. Всегда-то ей попадались пустые бумажники.

Между тем хозяин пансиона требовал денег. Он дал понять Дине, что либо мы должны заплатить, либо она должна с ним переспать.

— А иначе, — говорил он, — я больше терпеть не намерен!

И он стал прямо-таки несносен. Поджидал нас ночью, таскал в номер выпивку, колобродил руками, словом, не давал нам проходу.

Я спрашиваю у Дины:

— Ну, что будем делать с этой навозной мухой?

— Беда в том, — говорит она, — что я обещала ему уступить, а сама в кусты. Конечно, он нам этого не простит. Надо бежать отсюда.

— А когда? — спрашиваю.

— Сегодня ночью.

Мы возвращаемся в наш пансиончик около часу ночи. Заработать нам не удалось. В последнем бумажнике не оказалось ни одной лиры! Хозяина мы, как всегда, застали в дверях, улыбающегося, с очередной бутылкой наготове.

Дина подходит к нему и шепчет на ухо:

— Заходи попозже, когда подружка моя заснет, и мы с тобой займемся любовью.

— В котором часу? — спрашивает он.

— Ну, часа в три-четыре, — говорит Дина.

— А если она не заснет? — спрашивает хозяин.

— Если не заснет, я пошлю ее прогуляться, — говорит Дина. — Хочу побыть с тобой наедине.

Хозяин в полном восторге наливает нам выпить, делается услужливым и любезным, трясет своим жирным и шумным