Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Дина говорит:

— Вернемся в Рим! Какого черта нам тут делать? Деньги фальшивые, в кармане у нас ни гроша.

Деньги она хотела выкинуть.

— Со мной, — говорит, — такого помрачения еще никогда не случалось, никогда мне не приводилось красть бумажники с фальшивыми деньгами.

— Обожди, — говорю, — может быть, нам еще удастся потратить.

Нам и вправду повезло: в одной ювелирной лавке мы сумели купить золотые часы, цепочки, кольца. Словом, всякое ненужное барахло, лишь бы потратить фальшивые деньги. На этот раз все сошло гладко.

Потом мы заходим в галантерейный магазин, накупаем сумок, поясов, чемоданов. Там тоже взяли деньги без всяких пререканий. Мы в восторге. Говорю Дине:

— Вот видишь?

Дина больше не спорит: ей тоже понравилось тратить деньги и покупать барахло.

На следующий день покупаем три билета и уезжаем. В Рим приезжаем разодетые, словно иностранные туристы: новые сумки, новые туфли, кольца, браслеты. Все глазеют на нас.

Говорят: «Вот это здорово! Убей меня бог, если эти не нажили себе изрядного состояния!» Как всегда, мы снова в баре Бенгази, на виа Джоберти. Все воры с нами раскланиваются. На виа Картаджине тоже раскланиваются.

На виа Картаджине было одно заведение, где можно было потанцевать под оркестрик «Да Романелла аль Куадраро». В нем собиралось жулье, и все там друг друга знали. Я чувствовала себя с ними привольно, потому как знала почти всех. Если у них заводились деньжата, то они старались наперегонки заплатить друг за друга. Если было пусто — что поделаешь! Никто не жаловался.

В Риме Испанка сразу же от нас откололась, уехав со своим дружком. Она была влюблена в одного летчика. Перед ним она разыгрывала из себя порядочную. А этому проходимцу нужны были только ее деньги.

Он обирал ее. Авиация авиацией, а сам он был настоящим альфонсом. Унтер-офицер по чину, элегантный, подтянутый, вежливый, но помышлял он только о деньгах. В ресторанах, гостиницах платила всегда она.

Дина предупреждала ее:

— Этот твой Бруно никакой не летчик, а просто пиявка; он сосет из тебя деньги, а ты ушами хлопаешь.

— Нет, — утверждала она, — неправда! Бруно серьезный парень и служит в воздушном флоте.

— И этот флот обирает тебя как липку, — твердила Дина. И они ссорились.

— Сама ты пиявка! — кричала Испанка.

— А ты влюбленная дура!

Дело доходило до драки. Но ничего поделать было нельзя. Испанка была влюблена в своего летчика как кошка, и никто и ничто не могло ее в этом поколебать.

Когда деньги кончились, мы с Диной снова принялись за бумажники. Бывало, что мы выуживали по два-три бумажника «с подкладкой», а бывало и так, что по две недели кряду в бумажниках было пусто. Тогда приходилось подтягивать животы.

Однажды нам повстречался тот же самый тип, у которого мы вытащили бумажник несколько месяцев назад. Мы встретили его на перекрестке виа Джоберти и виа Манин. Это был деревенский свиноторговец, и в Рим он приезжал по делам.

Едва завидев нас, он бросается к нам с криком:

— А, воровки паршивые, сейчас я сдам вас в полицию!

Видать, мы прочно запечатлелись у него в мозгу.

Дина делает скачок в сторону и вырывается. Мне же вырваться никак не удается, он крепко держит меня в своих когтях. Кричит:

— А ну, пошли в участок!

Я сопротивляюсь:

— В участок? Ты ошибаешься, я тебя и в глаза-то никогда не видела! Ты рехнулся.

— Нет, ничего я не рехнулся! Ведь это ты сперла у меня бумажник, покамест охмуряла меня; потом, когда я полез и карман, его уже не было.

Этот деревенщина визжал и суетился. Вокруг нас начал скапливаться народ. Я твердила свое:

— Ты рехнулся, я закатаю тебя в сумасшедший дом, я тебя в глаза не видела! Откуда ты только выискался? Ишь чего выдумал!

Я все отрицала, бранилась, но бумажничек-то у него вытащила именно я; я вытащила его в тот момент, когда чмокала его в поганое ухо, измазанное бриллиантином.

А он твердо решил отправить меня в полицию. Чувствую, что дело дрянь. Дина удрала, а собравшаяся толпа против меня. Я уже готова была сдаться, как вдруг вижу возвращающуюся Дину. Думаю: «Ну, слава богу, уж она-то постарается вытащить меня из этой передряги, она молодец и ловкач».

И в самом деле, Дина налетела как шквал на этого борова, хватила его сумкой по башке и начала на него орать, да так громко и с такой уверенностью:

— Грязный, вонючий подонок! Я привлеку тебя за клевету! Какие у тебя доказательства? Попробуй докажи свои слова! Ишь чего выдумал, гнусная скотина!

И, поливая его всякими бранными словами, она пинала его, лупила кулаком и сумкой.

Наш боров оторопел от страха и отпустил меня. Почувствовав себя свободной, я бросилась бежать. Дина за мной. Только пятки сверкали.

Мы мчались как угорелые и в конце концов забились в какой-то гараж. Лил дождь. Я говорю Дине:

— Давай передохнем, я больше не могу.

А Дина хохочет:

— Видала эту ослиную морду?

— Ты молодец, — говорю я. — Без тебя б я пропала.

Дина поучает:

— Так всегда надо поступать. Держаться уверенно и нападать самой. Если он кричит — кричать еще громче, если он грозится — угрожать еще больше.

Когда дождь приутих, мы выходим из гаража и направляемся пешком к пансиону «Маргерита», в котором остановились. По дороге встречаем одного знакомого из Анцио. Он меня окликает:

— Здравствуй, Тереза!

— Здравствуй! — отвечаю.

— Ты знаешь, что стряслось с твоим братом? — говорит он.

— Что? — спрашиваю.

— Как, — говорит, — ты не знаешь, что случилось с твоим братом? Очень даже неприятная штука. Знаешь, я очень тебе советую немедленно отправляться в Анцио. Дело срочное.

— А чего, — говорю, — мне ехать в Анцио? Что там натворил мой братец?

Уклончивые слова земляка очень меня напугали.

Земляк говорит:

— Поезжай в Анцио и все узнаешь.

Я спрашиваю:

— Да о каком брате ты говоришь?

— О том, который вернулся из Индии.

— Либеро? — спрашиваю я.

— Да-да, именно о нем.

— Нет, — говорю, — я не могу ехать в Анцио. У меня тут полно дел.

Он настаивает:

— Нет, ты должна поехать, твой брат Либеро угодил под поезд.

— Боже! Что ты говоришь! Дина! Дина! — кричу я. — Случилось что-то ужасное, я должна немедленно ехать в Анцио!

* * *

В тот же вечер мы с Диной выехали поездом в Анцио. Вот уж запомнилась мне эта поездка! Я сидела как на гвоздях. Скамейка казалась мне бороной.

Ко