Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Так мы стояли и препирались, как вдруг видим знакомого по Риму карманника.

— Ну, как вы? — спрашивает. — Как дела?

Он был явно весело настроен.

— Плохо, — говорю я, — сидим без гроша и не знаем, куда податься.

Он предлагает:

— Поехали со мной во Флоренцию, там есть один пансиончик с добрейшей хозяйкой. Она знает всех воров наперечет, знает всех проституток. Короче, женщина без предрассудков. Она верит в кредит, и вы заплатите ей после первого удачного дела.

Дина соглашается:

— Поехали во Флоренцию, от Ливорно меня просто воротит.

И мы отправляемся с нашим приятелем. Во Флоренции он отводит нас в этот пансион — притон всяких жуликов. Нам дали номер, и мы легли спать.

На следующий день мы просыпаемся, умываемся и выходим на промысел. За весь день нам ничегошеньки не обломилось. Всякий раз мимо.

Вечером возвращаемся в пансион и встречаем там двух карманников, наших знакомых по бару Бенгази. Спрашиваем:

— Вы не могли бы одолжить нам немного денег, мы совсем на мели?

— Мы сами на мели, в кармане у нас дырка от бублика.

Идем в номер, ложимся спать, голодные, весь день без еды и питья. Ничего, кроме постели, нам не оставалось.

— Эх, — говорю, — будь проклят час, когда мы решили уехать из Рима! Вот видишь, что мы выиграли!

Дина говорит:

— Заметила ящики для белья, которые хозяйка держит в коридоре?

— Нет, а что?

— Так вот, — говорит, — прихватим оттуда несколько простынь получше и продадим скупщику краденого.

— А где мы его найдем? — спрашиваю.

— Спросим знакомых карманников. Они знают.

Так мы и сделали. Вытащили три простыни из самых тонких, с вышивкой по краям. Взяли адрес скупщика и отправились.

Скупщик жил в задрипанном переулке, на первом этаже. Он открыл дверь, посмотрел простыни и спросил:

— Краденые?

Дина подтвердила, что краденые, и поинтересовалась ценой.

— Они мне не нужны. Таким товаром я не промышляю.

Дина настаивает. В конце концов он сует нам несколько тысяч лир и выпроваживает.

Этими деньгами мы расплатились с хозяйкой, которая бесновалась из-за пропажи простынь. Имея среди постояльцев такое количество воров, она даже не знала, кого подозревать. Но особой воли своему языку не давала, боясь обозлить клиентов. Ведь ей тоже случалось скупать за гроши краденое золотишко и сбывать его потом неведомо кому.

Зато вечером мы поработали знатно. Дина подцепила жирный бумажничек: сорок тысяч лир разом. Жертвой был жизнерадостный симпатичный молодой парень, который раскатывал на своей «альфа-ромео». На ней он повез нас в кино.

По дороге я свистнула у него пару новеньких перчаток из кабаньей кожи на меховой подкладке. Мне они пришлись тютелька в тютельку.

На эти деньги мы купили два билета до Рима. Возвращаться в Рим нам приходилось чаще всего из-за Дининой тоски по разнесчастному Доменико. У меня там никого не было. Я возвращалась в Рим просто за компанию, потому как, по мне, что Рим, что другой город — один черт.

* * *

— Завтра едем в Пизу, — объявила Дина, — в Пизе мы еще никогда не были, а говорят, что там по улицам так и бродят тугие бумажники!

На следующий день мы, однако, не поехали так как накануне вечером нам обломился неплохой бумажничек в районе вокзала Термини.

Дина сказала, что теперь можно несколько дней передохнуть. Мы блаженствовали. Она — в постели со своим Доменико, я — прогуливаясь по городу или сидя с друзьями в баре Бенгази.

Когда деньги кончились, я спросила:

— А теперь что будем делать? Поедем в Пизу?

А она:

— Хорошо, завтра едем.

Но в Пизу мы так и не попали.

Однажды вечером я очутилась в заведении Оккипинти на виа Палермо с несколькими своими друзьями карманниками. Я не танцевала, поскольку танцевать не умею. Просто сидела за столиком и, потягивая из рюмки, наблюдала, как танцуют другие.

Играла красивая музыка, было весело. Правда, у меня болела голова. И я находилась в каком-то легком отупении. Перед моими глазами все время вихрился в танце один тип, который неотрывно пялил на меня глаза. Высокий, худой, красивый. Он танцевал и улыбался.

Он явно положил на меня глаз. Я тоже на него посматривала. Словом, мы смотрели друг на друга. Танцевал он отлично. Поворачивался, приподымался на носки, пригибался, вертелся как юла. Казалось, однако, что танцевал он исключительно для меня одной. Свою партнершу он не удостаивал даже взгляда. Он вертелся, вертелся и всегда при этом оказывался лицом ко мне.

Вдруг он бросает свою партнершу и подходит ко мне. Приглашает:

— Разрешите?

Я отговариваюсь неумением.

— Это пустяки, поведу я.

— Нет, — говорю, — лучше присядьте. Мои друзья танцуют, и мы можем немного поболтать.

Мы побыли вдвоем совсем мало. Но я сразу втрескалась в него. А он в меня. Мы договорились встретиться на следующий вечер в баре Дженио на виа Мерулана и на этом расстались.

На следующий день прихожу на свидание в бар Дженио. Он уже там; одет в темный костюм. Предлагает пойти поужинать. Я соглашаюсь. Мне он очень нравится, но я и вида не подаю, держу марку.

Я вела себя так, чтобы не показаться слишком покладистой, хотя, откровенно говоря, я просто полыхала от страсти. Спросила, сколько ему лет.

— Двадцать шесть. А тебе? — спросил он. Я была на десять лет старше, но не призналась. И чтобы не врать, поспешила перевести разговор. Он не настаивал.

За ужином он рассказал, что живет с братом и невесткой, что работает в министерстве шофером, возит начальство.

Мы сразу же отдались друг другу. В его машине, стоявшей в скверике перед церковью Сан-Джованни. Он был весь какой-то приятный, мягкий, и губы и руки у него были мягкие, нежные. Помню, что, целуя его, я разглядывала белые статуи на крыше церкви и думала: «Боже! Какой сладкий этот парень!»

Я влюбилась в него как кошка. Ему же я только нравилась. Он не был в меня влюблен. Я его любила больше, чем он меня. Это впервые, что я по-настоящему влюбилась, к мужу настоящей любви у меня не было.

Я совсем рехнулась из-за этого своего Тонино Сантиты! Каких только глупостей я бы ради него не совершила! И я их совершила.

Всякий вечер мы встречались. И всегда в баре Дженио. Оттуда шли в кино, потом ужинать, потом в гостиницу. Платила я, поскольку он был всегда без денег.

Все, что он зарабатывал, он должен был отдавать сестре и матери, которые очень бедствовали. Кроме того, он должен был платить невестке за комнату,