Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

К тому же Дина повстречала человека, который влюбился в нее, — некто из Катании, очень богатый. Она вроде тоже влюбилась в него, а может, сошлась так, из корыстных побуждений. Точно не скажу. Она уехала с ним в Катанию и теперь стала хозяйкой гостиницы.

Своего Доменико, по кличке Мими, она бросила, хотя влюблен он был в нее бешено и воровал ради нее очертя голову. В тюрьму Дина никогда не попадала. Наворовала она такое количество бумажников, что счет им потеряла, но так ни разу и не попалась. Мне же всегда не везло. Я вечно попадаюсь, меня хватают и упрятывают за решетку.

В тюрьме Мантеллате я сидела с карманницами из Трастевере. Были они удивительно жизнерадостными и ничего в жизни не боялись. Когда они получали передачи, то всегда делились со мной. Они меня жалели, видя, что никто меня не навещает. Если же мне ничего не перепадало, то я кое-как перебивалась тюремной миской грязной жижи и теми двумя хлебцами, которые полагались нам по рациону.

Были тут и такие, которые жили вовсе безбедно, водилось у них молоко, кофе, сахар, мясо. Но все это за плату, исключительно за наличные деньги. А мне, чтобы получить хотя бы сигарету, приходилось оказывать всевозможные услуги: вымыть камеру, поднять петли на чулках, подшить подошву.

Раньше я не курила. Это Дина пристрастила меня к курению. И вот тут, в тюрьме, я, пожалуй, больше всего мучилась от отсутствия курева. Приходилось выкручиваться. Иногда я брала очистки картофеля, сушила их, подмешивала клочки матрасной набивки. Потом скручивала козью ножку из газетной бумаги, насыпала туда эту тонко нарезанную смесь и курила. Во рту становилось горько, противно; но мне казалось, что я курю.

Самым большим праздником было здесь освобождение кого-нибудь из заключенных. Тот, кто выходил, оставлял сигареты, белье, кусок хлеба. Словом, все, что у него имелось в запасе. Это был момент ни с чем не сравнимой радости. Надо было видеть восторг счастливицы, которой доставалось такое наследство!

Как правило, оставшееся барахло распределялось между самыми бедными заключенными, которые не получали передач и не имели денег, чтобы купить в тюремном ларьке. Но если освобожденная имела возлюбленную, то наследство целиком отходило ей, и тогда прощай надежды!

Такие парочки были ужасно ревнивы и подозрительны. Они вели себя спокойно до тех пор, пока никто не посягал на их счастье. Но если случалось, что какая-нибудь из заключенных влюблялась в одну из уже пристроившихся, наступал конец света. В ход пускалось все, вплоть до ножей.

Я всегда была одиночкой. Даже при тюремном воздержании я совершенно себе не представляла, как это можно закрутить любовь с женщиной. Слишком уж нравились мне мужчины.

Я могу год обходиться без мужчины. Довольствуюсь мечтой о нем. В своем воображении я рисую себе мужское тело, его красоту, силу — и я сыта.

В тот год я очень страдала по Тонино, который меня бросил. Я могла бы прождать его хоть два года. Я все время думала о нем. Пела песни, которые ему нравились. Целых восемь месяцев он не выходил у меня из головы.

Однажды меня вызывает начальник тюрьмы. Думаю: ну, будет нагоняй за непослушание и за то, что я нагрубила тюремщице-монахине. Плетусь в канцелярию с тяжелым чувством. Наверное, он урежет даже тот скудный паек, который мне дают, да еще накинет лишних месяца два.

И вот вхожу с предчувствиями самыми недобрыми, а он, напротив, ласков-преласков со мной:

— Ну, как поживаешь, Тереза?

— Спасибо, господин начальник, — говорю, а сама думаю: «Что-то за этим последует?»

Начальник спрашивает:

— Ты знаешь всех заключенных, верно?

— Да, — говорю, — знаю, все они мои подружки.

— Ты ведь, кажется, никогда не получаешь передач? — продолжает начальник.

— К сожалению, нет, — подтверждаю я.

— Но ведь тебе, поди, хотелось бы получить чего-нибудь поесть?

— Да кто же мне пришлет? — говорю. А начальник тут и ввертывает:

— Уж об этом мы позаботимся! А взамен ты будешь изредка приходить сюда и сообщать, чем дышат твои товарки.

Этот мерзавец хотел купить меня за кусок хлеба. Я говорю:

— Мне, господин начальник, нечего вам рассказывать. Да и что может случиться в тюрьме!

— Еще сколько случается! — говорит начальник. — Вот, к примеру, несколько месяцев тому назад сбежала одна цыганка, и я уверен, что ты об этом кое-что знала. А известно тебе, на кого ложится вина в случае побега кого-нибудь из заключенных? Всегда на начальника. Даже если начальник тут ни при чем и не может отвечать за продажных тюремных охранников, которым начхать на свой служебный долг.

Я говорю:

— Понятия не имею, о чем вы говорите! Цыганки до того скрытные, что рта не раскроют, даже чтобы зевнуть.

— Но другие-то не так молчаливы! В тюрьме все знают! Начальник тоже должен знать все. Начальник не должен быть в неведении.

Я говорю:

— Вы ошиблись адресом, господин начальник, я действительно ничего не знаю. Мне никто ничего не рассказывает. Верно, что я общительная, быстро схожусь с людьми, меня все любят, но рассказывать мне они ничего не рассказывают. Каждый таит все про себя.

Начальник вскипел:

— Ты врунья и бунтовщица, предупреждаю тебя, что кончишь ты плохо.

— Да уж и так хуже некуда, господня начальник! — спокойно отвечаю я.

На самом же деле подружки делились со мной решительно всем. И начальник это отлично знал. Потому-то и выбрал меня. Знал он и то, что я вечно была голодна, адски голодна. Передач я не получала, и вот за кусок сахара он решил сделать меня шпионкой.

Но я по природе своей не могу быть шпионкой. Ведь даже если бы я согласилась, то обязательно что-нибудь напутала бы, выдала бы себя, с кем-нибудь поскандалила бы и все равно кончила бы плохо. Не тот у меня характер, чтобы шпионить за другими.

Кстати, я ведь все знала про ту цыганку, которая сбежала. Не от нее самой, а от общей подруги. Начальник прав, в тюрьме заключенные знают решительно все.

Эта цыганка была красоткой: длиннющие ноги и ярко-красные губы. Еще была там у нас некая Роза, которая строила ей глазки. Роза была уже старая хрычовка, но очень властная. Она была полной хозяйкой и в тюремной прачечной, и на кухне.

При раздаче еды она выдавала цыганке все вдвойне: двойную порцию картофеля, двойную — мяса, двойную — макарон. Все это цыганка съедала абсолютно молча. Даже спасибо не говорила. Во всех ссорах Роза выступала ее защитницей и при этом ничего не требовала взамен.

Но обе отлично понимали, что рано или поздно такая услужливость