Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

утра мы с Большеротой входим в дом. Открываем дверь спальни. Старик спит. А Испанка, босая, в ночной рубашке, стоит и испуганно смотрит на нас. Приложив пальцы к губам, она произносит: «Тс-с-с, т-с-с-с…» А сама от страха дрожит.

Одним глазом она посматривает на старика, а другим — на нас. Надо надеяться, думаю я про себя, что она догадалась дать ему снотворное. Но спросить вслух боюсь.

Большеротая идет к шкафу, чтобы достать шубу старухи, а я направляюсь к шкатулке, в которой, как я знала, он хранит деньги. Нахожу две пачки бумажек по десять тысяч лир и беру их. Затем вытаскиваю бумажник из его пиджака, и операция закончена.

Выходим на цыпочках. Испанка от страха забывает свою сумочку со всеми документами, впрочем фальшивыми. Так или иначе, дело удалось на славу и, главное, без каких бы то ни было для нас последствий.

На эти деньги мы проблаженствовали почти три недели. Роскошествовали мы в комнатушке Джанны Большеротой: пили вино, ели русский салат, грибы, жаркое, омлеты.

Затем для нас снова начался великий пост. Испанка вернулась на панель. Уговаривала и меня. Всячески соблазняла:

— Я знаю одного, которому бы ты понравилась. У него уйма денег.

Я ей говорю:

— Облегчать карманы ближнего — с моим удовольствием, но ложиться в постель со всяким дерьмом мне противно, настолько противно, что если ты будешь еще об этом говорить, то дождешься хорошего тумака!

Тогда она говорит:

— Ну, сделаем так: я тебя познакомлю с каким-нибудь субъектом побогаче, ты сделаешь вид, будто втрескалась в него, закрутишь ему мозги, а в последний момент нагряну я — и деньги пополам!

— Вот это, — говорю, — дело другое. Это пожалуйста.

И действительно, два или три раза такое дельце у нас выгорало. Когда кто-нибудь из этих мужиков выбирал именно меня, я делала вид, что согласна на все, а в последний момент в постель ложилась Испанка, которая и должна была обчистить растяпу.

Однажды улов был просто роскошный. Мы сразу схватили сто тысяч лир. Тогда нам попался сотрудник Ватиканского посольства: весь в черном — черные носки, черный галстук, даже трусы и то черные.

— Да скажи мне, — спрашиваю его, — ради бога, кто это умер у тебя?

— Почему ты думаешь, что кто-то у меня умер? — удивляется он.

Рожа у него была толстая и довольно добродушная, на шее пучки седых волос. Мне было противно на него смотреть. Однако, чтобы сделать приятное Испанке, я провозилась с ним целый вечер. А потом, когда пора уже было спать, сказала:

— Я знаю одну гостиницу на виа Капо ле Казе. Там не требуют документов.

Документов там и в самом деле не требовали. Он поспешно соглашается.

В гостинице, когда уже нужно было ложиться в постель, я ему говорю:

— Послушай, я плохо себя чувствую и вместо себя сейчас пришлю тебе свою подружку, красоточку.

А он еще упрямится:

— На тебя, — говорит, — я уже настроился, а вдруг твоя подружка мне не подойдет?

— А что же, — говорю, — прикажешь делать нам? У нас случается сплошь да рядом — настроишься на одного, а приходится идти с другим.

— Нет, — говорит, — тут разница. Вы это делаете за деньги, и вам все равно, с кем идти.

А я ему:

— Ты что, всерьез думаешь, что нам безразлично, кого обнимать?

— Конечно, все равно, иначе какие же вы профессионалки?

— Знаешь, — говорю ему, — хватит капризничать! Подружка моя тебе понравится, она куда красивее меня, да и к тому же я плохо себя чувствую. Охота тебе спать с больной?

— Если болезнь у тебя не венерическая, то мне не страшно.

— А мне страшно, — отрезала я.

Выхожу из гостиницы и зову Испанку, которая ждала за углом. Возвращаемся вместе. Этот лежит уже совсем раздетый, в одних черных носках, и разглядывает себя в зеркало. Одежда аккуратно развешана на стуле. На груди, наверное, килограммовый золотой крест, кожа белая, гладкая.

— Вот, — говорю, — знакомься: моя подруга Офелия.

А этот боров отвечает:

— Очень приятно!

— Ладно, — говорю, — занимайся с Офелией своим делом, а потом приду утешать тебя я.

— А когда ты вернешься? — спрашивает.

— Мигом! — говорю.

А сама в этот момент выуживаю из кармана его брюк бумажник. И спокойно выхожу.

Испанка делает свое дело, хорошенько его умучивает, оставляет спящим и догоняет меня. Мы бежим так, что пятки сверкают. В бумажнике находим сто пятнадцать тысяч лир.

В другой раз мы чуть не засыпались по вине Испанки. И все из-за ее нерешительности, ее растерянной физиономии. Типчик, с которым мы сыграли ту же шутку, заметил и хотел сдать нас в полицию. Выкрутились мы просто чудом.

Тогда я говорю:

— Послушай, Спаньо́, ты совсем не умеешь работать, а я из-за тебя вовсе не намерена снова садиться в тюрьму.

Испанка и в самом деле была по части воровства довольно слабовата.

Хороша она была только в постели. Это было ее призванием: она называла цену, и охотник тут же открывал бумажник и отслюнивал несколько бумажек по тысяче лир. Во всем другом была она удивительно бестолкова.

В конце концов она нашла себе подходящего мужа. Вышла за него и нынче живет в Триесте. Живет хорошо, у нее прекрасный дом, живут они душа в душу, и она стала идеальной женой.

Они часто присылают мне открытки: «Приезжай в гости, мы очень тебя ждем». У них есть холодильник, электронагреватель в ванной, стиральная машина и супружеская кровать под балдахином. Муж работает, а она ведет дом.

* * *

Однажды, когда я гонялась за бумажником, так зазывно торчащим из брючного кармана, меня снова прихватил приступ аппендицита.

Я приклеилась к одному хлыщу, который остановился возле газетного киоска на пьяцца Витторио. У него был такой распухший бумажник, что того и гляди мог выскользнуть из кармана. «Ну, — думаю, — такое нельзя упускать. Чем черт не шутит!» И вот пока я преследовала бумажник, со мной приключился новый приступ. От боли я рухнула на тротуар.

Я корчилась на земле, не в силах подняться. Владелец бумажника обернулся и поспешил на помощь, помог мне встать. Спросил:

— Что с вами?

— Ой, — говорю, — такая боль, что я прямо не могу!

А сама думаю: «Ну, подойди он еще раз поближе — непременно вытащу бумажник». Этот проклятый бумажник так и плясал у меня перед глазами. Был момент, когда я могла его достать: его хозяин нагнулся за моей сумкой. Думаю: «Вот сейчас схвачу его, вот сейчас…» Но от боли я даже рукой шевельнуть не могла. Только подыму руку, она падает. А потом и вовсе потеряла сознание.