Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Ольга говорит:

— Послушай, я дам тебе адрес, по которому сдаются квартиры. Сходи на виа Энеа — это возле станции Тусколана, — и там ты снимешь прекрасную однокомнатную квартиру за двенадцать тысяч лир в месяц. Если ты в самом деле решила, то не мешкай.

Я бегу туда и с ходу снимаю. Но чтобы заключить договор, надо уплатить двадцать тысяч лир вперед. Принимаюсь торговать сигаретами даже ночью, несмотря на риск, и скапливаю эти несчастные двадцать тысяч.

— Ну а чем мне обставить квартиру? — спрашиваю Ольгу.

— Могу дать тебе старый шкаф моей сестры, еще есть у меня кроватная сетка на ножках, она проржавела, но еще может послужить, ну а мало-помалу ты приобретешь и другое барахло.

Так я и сделала. Я сняла эту квартирку. Купила подержанный матрас. Ольга подарила мне простыню, заплатанную, но все еще годную. Потом я приобрела новые вещи, понятно в рассрочку.

Подписала долговые обязательства. Прежде мне никогда не доводилось их подписывать. Так я стала должницей. И какой аккуратной! А все от страха угодить в тюрьму через эти векселя. Теперь я научилась не платить. Подмахиваю обязательства километрами. И не плачу.

Впервые в жизни я обзавелась собственным домом. И это в тридцать пять лет! Я чувствовала себя королевой. Думаю: наконец-то у меня своя собственная постель, своя комната, я могу делать все, что хочу. Могу спать до одурения, вставать когда заблагорассудится.

Я спала целые дни напролет. Даже опухла от сна. Вставала только для того, чтобы пойти в бар Бенгази или с Ольгой продать очередную партию контрабандных сигарет.

Только я обзавелась домом, постелью, стала нормально спать, как у меня начались почечные колики. Я вставала с этими болями и ходила согнувшись. Ольга говорит:

— Я знаю врача, который недорого берет; покажись ему.

Иду к Ольгиному врачу, два часа жду очереди, наконец он принимает и говорит, что у меня камень в почках. И прописывает мне уколы. Я спрашиваю:

— А кто будет делать эти уколы?

— Я познакомлю тебя с одним человеком, который берет недорого.

Доктор знакомит меня с санитаром, ловким парнем, бойким на язык. Доктор говорит:

— Он работает в Сан-Джованни, но ходит и на дом. Берет всего двести лир за укол.

К тому времени дом я уже обставила хорошо: купила мебель, обзавелась стульями, повесила красную занавеску на окно. Санитар был первым гостем, которого я приняла у себя дома.

Когда он пришел, я мигом подвигаю ему новый стул с ножками, еще обмотанными упаковочной бумагой, предлагаю стаканчик «кюммеля», печенье. Смотрю, он оглядывает комнату с явным удовольствием. Осмотревшись, говорит:

— Очень у тебя хорошо и уютно! И занавеска, и красивая мебель, просто бонбоньерка, а не комната! И как чисто! С удовольствием выпью за твою опрятность и уют!

И одним махом вливает себе в глотку весь «кюммель».

Каждый раз, когда он приходил, я выставляла ему стаканчик «кюммеля». Он делал мне укол, а потом мы сидели и болтали. Я рассказала ему, что сидела в тюрьме и вообще много натерпелась в жизни.

Тогда он говорит:

— Знаешь, у меня есть зять, который отбывает срок за воровство и драку; я тебя с ним познакомлю.

А я все это пропускаю мимо ушей; меня его зять вовсе не интересует. И чего, думаю, он все рассказывает про своего зятя?

А он при каждой встрече непременно упоминал о нем. Уж как только он его не восхвалял! По его рассказам выходило, что тот и красив, и силен, и умен, и добр!

— Когда он выйдет из тюрьмы, я непременно вас познакомлю.

А я в одно ухо впускала, в другое выпускала. В голове у меня сидел один Тонино. Поддакивала я из пустой вежливости. Интересовал же он меня как прошлогодний снег. Он был мне даже противен — наверное, из чувства противоречия.

Через месяц уколы кончились, и санитар перестал у меня бывать. Но вот однажды, когда я еще нежилась в постели, раздается стук в дверь. Слышу голос санитара:

— Открой, Тереза! Смотри, кого я тебе привел!

Открываю дверь и вижу троих: санитара, какую-то женщину и какого-то мужчину. Санитар говорит:

— Познакомься, это моя жена Альба, а это мой зять Эрколетто, о котором я тебе столько рассказывал.

— Очень рада! — говорю я. — Входите и будьте как дома.

А сама пошла на кухню причесаться и немного привести себя в порядок. Потом предложила им по стаканчику «кюммеля».

Спрашиваю:

— А может, вы предпочитаете мандариновый ликер или анисовый?

Санитар говорит:

— Лучше анисовый.

Его зять пил, а сам все посматривал кругом. Мне он не понравился. Показался деревенщиной. Был он даже недурен собой, но казался мне простаком, от сохи. Мне шел тридцать шестой год, а ему было лет тридцать. Но на мой взгляд, выглядел он на двадцать шесть.

Завязался разговор. Я рассказываю о своем брате Орландо, который сперва сидел в тюрьме на острове Прочида, а потом был переведен в Сериано-дель-Камино за то, что обломал стул о голову тюремщика.

— Как это он умудрился?

— Да так, — говорю, — на Прочиде брат пронюхал, что некий Пешьолини — в сговоре с монахинями — воровал хорошие продукты и кормил заключенных протухшими.

Зять санитара заметил, что в тюрьмах чего только не случается. Я говорю:

— Орландо пожаловался на этого Пешьолини за то, что тот кормит заключенных тухлятиной, но брату ответили, что сам он тухлятина; тогда он обозлился и, схватив стул, заорал: «Вот посмотрим, кто из нас тухлятина!» Его схватили и месяц продержали в карцере. Об этом по его просьбе мне сообщил в письме один его приятель.

Зять санитара говорит:

— Я знаю Карлу Каппони. Если хочешь что-нибудь передать брату, я тебе помогу; завтра же могу зайти за тобой, и мы вместе сходим к этой Карле Каппони.

То, что он вызвался помочь моему брату, немножко расположило меня к нему, но все равно он продолжал мне не нравиться слишком деревенским своим обликом. К тому же, думала я, кто знает, не хвастается ли он попусту знакомством с членом парламента, кто его знает!

На следующий день он приходит.

— Вот и я, — говорит, — пошли к Карле Каппони!

И мы направляемся на виа Маркони, где жила эта деятельница. Всю дорогу он молчал, но в поведении был предупредительно вежлив.

Приходим по адресу, подымаемся по лестнице, звоним. Горничная говорит, что хозяйки нет дома, что она сейчас не в Риме.

— А когда вернется?

— Через два дня, — говорит горничная.

С этим мы ушли.

— Не беда, — говорит он, — придем в другой раз, придем в субботу.

И