Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

На грибы у Эрколетто был безошибочный глаз. Мы собирали их в лесах Фрагонеллы. Ездили туда на машине, которую незадолго перед тем приобрели из вторых, вернее даже, из третьих рук. Это была белая так называемая «сельская» машина, совершенно раздолбанная. Она то и дело останавливалась, Эрколетто залезал под нее и что-то прикручивал там проволокой, что-то подклеивал, подправлял, и мы ехали дальше.

Эта машина хлестала масло, как хлещет воду истомленный жарой путник. Мы всегда вынуждены были прихватывать с собой запас. Использованное масло стоило дешево, но нестерпимо воняло. Однажды по ошибке мы заправили машину оливковым маслом, и мотор чуть было не превратился в жаркое.

Вечером мы возвращались домой, ели грибы с картошкой, грибы с дикой спаржей, грибы со спагетти. Вина пили вволю. Затем, довольные, заваливались спать.

Это было самое счастливое время в моей жизни. По утрам мы вставали рано, пили кофе и отправлялись в лес по грибы. Целый день проводили на природе, в лесу. В полдень усаживались прямо на траву и доставали хлеб и колбасу. С наступлением темноты грузили грибы в машину и возвращались домой.

Но вскоре грибы кончились. В лесу стояла непролазная грязь, мы скользили, проваливались, словом, сплошное свинство. Корзины оставались почти пустыми. Эрколетто после некоторых поисков получил место каменщика. Я хозяйничала дома, а он шел укладывать кирпичи, мешать известь, разводить цемент. Руки его загрубели, были в ожогах. Я приготовила ему притирание из уксуса, муки и миндального молока. Но он не желал им пользоваться.

Однажды вечером Эрколетто сильно выпил с друзьями. Свалился со стены и сломал ногу. Я его ждала, а он все не шел. Тогда я пошла его искать и нашла лежащим на земле. Он стонал и все время приговаривал:

— Помогите, помогите, я больше не буду!

Я отвезла его в больницу, где ему наложили гипс. У него поднялась температура. Я всякий день приходила его навещать. Приносила макаронные запеканки, мясо, миндальное печенье. Дело в том, что в больнице кормили еще хуже, чем в тюрьме. Под предлогом того, что тут все больные, давали постный-препостный суп и такие тощие куриные крылышки, что и младенцу впроголодь.

Через месяц с небольшим нога поправилась, и его выписали. А деньги у меня кончились. Пришлось продать шкаф, который я купила, когда была в порядке. Потом загнала радиоприемник, отделанный полированным деревом, который ловил все станции мира. Потом наступила очередь кожаного чемодана, который я когда-то слямзила, и, наконец, пришлось продать часы, которые Эрколетто подарил мне на день рождения.

Ногу ему вправили. Но в ботинок велели класть особую стельку, потому как нога немного укоротилась.

— Как это так, укоротилась? — спрашиваю.

— А так, — говорят, — когда мы ее вправляли, кости слегка укоротились.

По мне, так врачи просто схалтурили. «Хорошо и то, что он стал ходить», — думала я по дороге домой.

Некоторое время мы перебивались хлебом и макаронами. Даже кофе себе не позволяли. Хозяйка лютовала, требовала за квартиру. Вот уже пять месяцев, как мы ей не платили.

В один прекрасный день мы продали все, что у нас было, и переехали к Альбе, сестре Эрколетто, которая была замужем за санитаром. Хозяйке мы, понятно, ничего не сказали, и когда она очередной раз явилась за деньгами, то нашла квартиру пустой. Она не знала, где нас искать, а на нет и суда нет.

У Альбы была большая красивая квартира возле Киногородка, с двумя спальнями, гостиной, ванной и кухней. Мы с Эрколетто спали в одной комнате, Альба с мужем — в другой.

Мне всю жизнь везло на мужниных сестер. Видно, для меня они просто какое-то проклятье! Сперва муж без матери, но зато с двумя сестрами-гадюками, теперь Эрколетто, тоже без матери, но опять же с сестрой.

Утром мы с Эрколетто уходили на поиски заработка. Санитар уходил в свою больницу, Альба сидела дома. В жизни ей ничто так не нравилось, как хорошо поесть и хорошо выпить. Особенно выпить. Была она дурашлива, любила смеяться, часто совсем беспричинно.

Смеялась она даже тогда, когда было совсем не до смеха. Надо бы плакать, а она смеется. Если, к примеру, жаловались на какое-нибудь несчастье, то она вместо слез неистово хохотала. Если видела, что кому-то плохо, она готова была лопнуть от смеха.

Однажды Эрколетто, я и она пошли на похороны. У покойника был огромный живот, гора, а не живот. Это его после смерти так раздуло. Он был накачан воздухом, что твой воздушный шар.

Входим в дом. Я смотрю на Альбу, она смотрит на покойника и разражается истерическим смехом.

Я беру ее за руку и выволакиваю из комнаты. Присутствующие оборачиваются. Раздаются голоса: «Хорошенькое дело, пришли почтить покойного, а сами хохочут!» Гляжу на Альбу, смех начинает разбирать и меня. Мы стоим и трясемся как ненормальные. Глядя на тулумбас, торчащий из гроба, мы заливаемся в голос и даже на улице не можем остановиться. Теперь уже этой сестры нет в живых. Она умерла несколько месяцев тому назад. Эрколетто был к ней очень привязан. Они часто ссорились, но друг друга по-настоящему любили. Настолько, что даже ходили сплетни. Мне нашептывали: «Разве ты не видишь, что Эрколетто привязан к своей сестре, как к жене?» Но, конечно, все это были досужие сплетни и зависть. Он помогал ей, она — ему. Вот и все. Просто их связывала тесная дружба, как меня с Орландо.

Сперва мы голодали, живя у Альбы: заработков не было. Потом Эрколетто пустился по торговой части, и мы занялись продажей оливкового масла и белья.

Масло мы брали в заведении некоего Боллони. На вывеске было написано: «Оливковое масло». На самом же деле это было самое обыкновенное подсолнечное масло, лишь слегка разбавленное оливковым. Мы покупали его по триста лир за литр и продавали по пятьсот. Главными нашими клиентами были загородные траттории. Мы закупали сразу по пятьдесят, по сто литров и на этом сумели скопить немного деньжат.

Был еще у нас некий Пеппино, который приносил белье. Пеппино работал у оптовика, воровал комплекты белья и отдавал нам для перепродажи. Выручку делили пополам.

Но сразу много он красть не мог, чтобы не потерять место. Иногда он не приходил по неделе, по две. Потом вдруг является.

— Пеппино, что ты принес?

— Комплект постельного белья, — отвечает он.

— По какой цене?

— Комплект стоит сто пятьдесят тысяч лир, — говорит Пеппино.

— Ладно, посмотрим, сколько дадут.

Мы брали, не распаковывая, все новехонькое и относили знакомым лавочникам. Те давали половину, треть, а иногда четверть