Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

В тюрьме, как только меня привели, сказали:

— Долго чикаться с тобой мы не будем. Раз-два — и приговор готов!

Я думаю: если они решили провернуть все быстро, то срок обеспечен; я даже не успею взять адвоката, денег у меня нет. Тут уж надеяться не на что!

И вот, пока я все это обмозговывала, моя соседка по камере, Пина, говорит:

— Знаешь, что ты должна сделать? Возьми чаю с лимоном, возьми в рот кусочек лимона и хорошенько разжуй, а потом, когда придет надзирательница, притворись, что тебя рвет.

Так и делаю. Беру чай с лимоном. Потом начинаю стонать:

— О-о-о! Ой, как больно! Умираю!

Пина зовет монахиню и говорит:

— Смотрите, этой совсем плохо!

Приходит Лелла дельи Анжели, монахиня из санитарной части, и спрашивает:

— Что у тебя болит?

— Ах, — стону я, — вот тут такая ужасная боль, как будто ножом режут.

И с этими словами выблевываю лимонную кашицу, пропитанную чаем, которую припасла за щекой. Монахиня сразу же велит тащить меня в лазарет.

Оказываюсь все в том же госпитале Сан-Джованни. Там мне вырезают аппендицит. В прошлые разы, когда мне было действительно плохо, операцию мне не делали, а теперь, когда все было в полном порядке, меня распотрошили.

Мне сделали разрез длиной в ладонь. «Боже, — думаю, — что будет, когда они обнаружат, что у меня и аппендицита-то никакого нет?» Я даже не знала, что такое аппендикс: думала, что это что-то вроде маленького деревца, которое растет у тебя в брюхе, когда начинаются боли. Но когда ничего не болит, откуда, думаю, взяться этому деревцу? Но, видимо, аппендикс у меня оказался, и его вырезали.

В те дни все поговаривали об амнистии, ждали ее как манны небесной. Черта лысого! Мне вкатили два года, несмотря на операцию. Амнистия была, но меня она не коснулась.

Так я снова оказалась в Ребиббии, где повстречалась со старыми подружками: Тиной, Джулией, Маризой, цыганками. Некоторые вышли. Другие вышли и снова попались — вроде меня. Были и новенькие: совсем юные наркоманки и проститутки. Наркоманки держались особняком, с уголовниками не якшались.

Среди наркоманок была одна прехорошенькая блондинка. Было ей, наверное, лет девятнадцать-двадцать; большей частью она сидела, запершись в своей камере, из боязни, что к ней будут приставать. В самом деле, в первый же день, как она у нас появилась, к ней пристали сразу пятеро. Выручила ее монахиня-надзирательница и поместила одну в пустую камеру. Старожилы всячески соблазняли ее, предлагая еду. Но она была богатая и ни в ком не нуждалась. Каждый божий день она получала еду, вещи, письма. Монахини относились к ней с уважением, пресмыкались перед ней.

Приносили ей минеральную воду, всякие сиропы, ментоловые конфетки, потому как она уверяла, будто у нее болит горло. Она звонила по телефону в город, матери, и та навещала ее и всякий раз дарила монахине-надзирательнице пирожные с кремом.

Сестра Изабелла, по кличке Изабеллона, очень любила пирожные с кремом. Она любила сладкое, сама же была хуже горькой редьки. То и дело она пускала в ход свои увесистые руки-плети. Стоило сказать ей что-либо поперек — и готово, получай! Била она всех. Меня, например, она лупила сотни раз.

Эрколетто сидел в тюрьме, Орландо тоже. Передач я не получала. А денег с собой не было даже на сигареты. По счастью, я дружила со всеми ветеранками, а уж они исхитрялись устраиваться с едой! Я их развлекала, рассказывала всякие истории, а взамен они давали мне то кусок мяса, то хлеба, то чинарик.

Когда Орландо был на свободе, он мне помогал. Но по дурацкому совпадению мы почти всегда оказывались в тюрьме одновременно. А тут уж как друг другу поможешь!

С детства повелось так, что мы с Орландо почему-то всегда попадали впросак на пару! На пару нас сек отец, на пару лупили старшие братья, на пару наказывала бабка.

Мне всегда было безразлично, где спать: прямо на земле, в гроте, под дождем. Я думала: здоровье у меня отменное, ну что мне сделается! Но и здоровье подтачивается. Из-за всей этой сырости я простудила себе почки.

Да и печень стала барахлить. В общем, я уже не была прежней Терезой. Начал болеть и Орландо. У него стало пошаливать сердце. Он клялся, что ни за что на свете больше не вернется в тюрьму. Но случилось так, что он спутался с одной подслеповатой карлицей. А вскоре попался на запрещенной рыбной ловле. И снова срок.

* * *

Просидев пять месяцев, я подпала под вторую амнистию. Эрколетто еще отбывал свой срок. Дома у меня больше не было, и я на некоторое время поселилась у Ванды, моей знакомой по бару Бенгази.

Первое время я ничего не хотела делать. Лишь валялась в постели, спала, ела, пила и курила. У Ванды была добрая душа, и она молчала. Но я знала, что долго так продолжаться не может. У нее была своя работа, свои мужики, и, поздно или рано, я должна буду либо оставить дом, либо участвовать в расходах. Я ей сказала:

— Обожди, пока я немного приду в себя, потому как в тюрьме я дошла до точки.

Ванда говорит:

— Да ты отдыхай и ни о чем не беспокойся!

Я поправилась, пресытилась сном и куревом. Однажды утром встаю и решаю идти в бар Бенгази. Встречаю кое-кого из своих друзей. Спрашиваю:

— А где Джанни?

— В тюрьме, — говорят.

— А Джино?

— Тоже в тюрьме.

Многих похватали. Все больше мужчин. А женщины на свободе, работают.

Связываюсь с этими женщинами. Особенно по душе пришлись мне две: Инес и Виолетта, по прозвищу Ангельская Ручка. Прозвали ее так за то, что рука у нее была удивительно легкой на любое воровство.

Снова стали промышлять кошельками. Мы с Инес работали на подхвате. Главной была Ангельская Ручка. Тут она не знала себе равных. Она была способна стащить носок с ноги, обутой в ботинок, да так, что хозяин ничего и не заметил бы. Артистка в своем деле, под стать Дине.

Вот так, втроем, мы шуровали в трамваях, автобусах, универсальных магазинах. Когда много народу, это нетрудно. Инес, у которой глаз наметаннее, подает мне знак: дескать, вижу легкую добычу. Тогда я подхожу к жертве, быстро оцениваю, пристраиваюсь и делаю пробный толчок. Прикидываю: рассеянный это человек, подозрительный, спешит ли?

В случае, если дело стоящее, подаю знак Ангельской Ручке: человек наш, давай! В дело вступает она.