Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

В этот момент мимо проходила Анна Бордони, из тех, что служат цепными собаками при монахинях-надзирательницах. Я-то рассчитала, что в это время никого в камерах не бывает. Все на прогулке.

А этой Анне как раз приспичило в уборную. Проходя мимо, она заглянула в мою камеру, и глаза у нее полезли на лоб; она увидела меня висящей на веревке, с языком на сторону.

На крик Анны сбежались люди. Примчалась монахиня, меня вынули из петли, сделали какие-то уколы.

Я была в шоке, ничего не соображала. Вроде я померла, но меня воскресили. Шея почернела, и горло болело так, что я не могла даже слюну проглотить. Лицо в кровоподтеках. Непонятно, как меня отходили. Видать, я не приглянулась даже смерти.

После этого случая за мной начали присматривать. Поместили в лазарет и приставили ко мне Леллу дельи Анджели, которая не спускала с меня глаз.

В лазарете я свела дружбу с одной девицей, которую посадили в тюрьму за попытку сделать аборт. Чтобы избавиться от ребенка, прижитого от родного дяди, она проткнула спицей свои внутренности.

В тюремный лазарет ее доставили истекавшей кровью. Ее зашили, все поставили на место. Она проткнула себе внутренности, но от плода так и не избавилась. Пришлось его сохранить.

Дядя отрицал свое отцовство. Отец и мать девицы поверили ему и дочь свою не приходили даже навещать, считая, что она убийца и обесчестила семью.

С этой Пинуччей мы играли в карты. Выигрывала всегда она. Была она очень славная, застенчивая. Потом я узнала, что она родила уродца. Ребенок жив, а где сейчас он и Пинучча — не знаю. Кажется, она где-то служит, так по крайней мере я слыхала.

Прошло восемь месяцев. И вот однажды утром входит сестра Инноченца и говорит:

— Тереза, тебя освобождают! Тебя признали невиновной. Вот видишь, тебе пришлось просидеть всего каких-то восемь месяцев.

— По мне, — говорю, — восемь месяцев, восемь лет — один черт. Самое страшное — это несправедливость, даже для такой грешницы, как я.

Сестра говорит:

— Можешь выходить, ты свободна.

Переспрашиваю:

— Это верно? Это не предлог, чтобы отправить меня в какое-нибудь другое место?

— Нет, — отвечает сестра, — раз я тебе говорю, — значит, верно.

Тут кровь бросилась мне в голову:

— Стало быть, верно! А что надо делать?

— Забрать свое барахло и идти на все четыре стороны.

Поскольку никакого барахла у меня не было, то и собирать было нечего.

Спрашиваю:

— Как это случилось, что меня освободили?

— А так, — говорит сестра, — за отсутствием состава преступления. Судья Делло Альба допустил судебную ошибку.

— А я ведь говорила, что это ошибка! Вымогают деньги тайком, с пистолетом в руке, а не в баре, не с гербовой бумагой в руках, да еще при свидетелях.

Я просидела восемь месяцев и вышла только после того, как все, начиная с судьи и кончая полицейскими крючками, признали, что произошла судебная ошибка. Нашелся судья, некий Юстициани, который обнаружил эту ошибку. Он еще раз провел расследование и обнаружил судейский недосмотр. Вот почему меня освободили через восемь месяцев. Николину тоже освободили.

Выхожу и сразу же пускаюсь на поиски Эрколетто. А сама думаю: наверное, изменил мне этот паршивец! Ведь не мог же он знать, что я так скоро выйду. Я и сама не надеялась. На это время он снова поселился у сестры.

Прознав про это у подруг, я иду к Альбе, но портье говорит, что она тут больше не живет.

— А где? — спрашиваю я.

— Точно не могу сказать, но кажется, где-то за городом.

Беру такси и отправляюсь в Куарто-Мильо, к брату Эрколетто. Говорю:

— Бьяджо, ты не знаешь, где Эрколетто? Где он сейчас живет?

Бьяджо говорит:

— Да вот буквально несколько минут назад он укатил на своей «ламбретте».

— А куда? — спрашиваю.

— К Альбе, — говорит.

— А где. Альба живет? — продолжаю я допытываться.

А он:

— Вон там, на Баттериа-Номентана.

И объясняет, как туда проехать.

Спускаюсь по лестнице и встречаю Аннуччу, племянницу Эрколетто. Говорю:

— Пойдем, я куплю тебе мороженое.

Аннучче тринадцать лет. Она пугается:

— Как ты похудела, тетя! А куда мы пойдем есть мороженое?

Веду ее в хорошую кондитерскую и покупаю ей большую порцию мороженого за сто лир. Потом спрашиваю:

— А скажи, дядя Эрколетто поехал один или с Чезирой, ну, той, у которой ребенок?

— Вчера, — говорит Аннучча, — он ходил с ней в кино, а куда они поехали после, не знаю.

Когда она мне это выпалила, у меня прямо помутилось в глазах. Не знаю, как я удержалась на ногах.

— Ну ладно, — выдавила я из себя, — прощай!

Аннучча просит:

— Тетя, купи мне еще мороженого! Ведь я же тебе сказала, верно?

— Эх, Аннучча, ты такая же продувная бестия, как твой отец!

Сажусь в автобус и качу на Баттериа-Номентана. Приезжаю уже в темноте. Это было зимой, в декабре, сразу после рождества. Схожу. Ищу улицу, дом. Вхожу и останавливаюсь на площадке перед дверью. Только собираюсь постучать, как слышу голоса Альбы, Эрколетто и Орландо. Речь идет обо мне.

— Орландо говорит, — слышу голос Альбы, — что Терезины вещи принадлежат ему, машина принадлежит ему, дом тоже. В общем, все принадлежит ему. Ты должен, — убеждает она брата, — сказать свое слово, иначе он заберет все. Ведь тут и твоя доля, вы же все покупали вместе с Терезой!

Эрколетто говорит:

— Если Орландо не отступится, придется его поколотить.

Альба продолжает:

— Да и Тереза изрядная паскуда, вечно какие-то проделки, вечно ее хватают и волокут в тюрьму. Ну кто заставлял ее лжесвидетельствовать? Вот уж безголовая баба!

Я немного послушала, потом мне это опротивело, и я постучала: бум-бум-бум! Звонка не было. Спрашивают:

— Кто там?

— Друзья, — говорю.

— Какие друзья?

— Это я, Тереза! — Я была здорово зла, потому как полчаса слушала всякие гадости про себя.

Дверь открывается. Вхожу.

— Ах! — верещат. — Кого мы видим!

А я им:

— Что, наговорились? Я тут битый час стою и слушаю ваши мерзости. Я отлично слышала все, что вы тут несли про меня.

— Да чего ты на меня-то злишься? — недоумевает Эрколетто и бросается меня обнимать. Я отстраняю его.

— И ты еще смеешь меня обнимать после всего-того, что только сейчас обо мне наговорил? Думаешь, я глухая? Я все слышала и теперь ухожу отсюда. Не хочу здесь оставаться ни секунды.

Открываю дверь и собираюсь идти. Эрколетто не пускает меня.

— Куда ты? Совсем рехнулась! Куда ты ночью, в такой холод? Оставайся!

И запирает дверь на ключ. Говорит:

— Иди