Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Ангельская Ручка с достоинством и спокойствием благородной особы открывает сумку, вытаскивает двумя пальцами кошелек и снова закрывает сумку. Затем с полнейшей невозмутимостью удаляется. Я за ней. Выйдя наружу, мы расходимся в разные стороны и встречаемся в условленном месте. Там открываем кошелек и делим добычу.

Целый месяц нам здорово везло. Суточный улов был вполне приличным. В кошельках бывало, правда, не бог весть сколько, но тысяч по десять, по пятнадцать мы вытягивали за раз. Жаловаться на работу не приходилось. Я сняла у Ванды комнату и очень даже прилично ее обставила.

Зато следующий месяц нас преследовало сплошное невезение. Ангельская Ручка ежедневно вылавливала по три-четыре кошелька, и все вшивые: по тысяче, по две тысячи лир, а то и вовсе пустые. Чего тут делить? На троих-то? Зубы на полку, да и все!

Наголодались до того, что однажды Ангельская Ручка говорит:

— Есть предложение: сегодня ударим по ливерной колбасе, так хочется съесть хороший кусочек! Надо подкрепиться. Вот уже четыре дня, как сижу на хлебе да на воде.

Направились в большую продуктовую лавку в начале Казилинской дороги. Ангельская Ручка говорит:

— Тереза, сегодня твоя очередь показать свое умение. Это тебе не кошельки таскать; тут все дело в быстрых ногах. Хватай колбасу под мышку и лупи!

Я соглашаюсь. И мы трое заходим в лавку.

Ангельская Ручка занимает продавца:

— Почем ваша колбаса?

— Четыре тысячи лир килограмм, — отвечает продавец.

— Пойдет, — говорит Ангельская Ручка, — но только мне вы должны сделать скидку, хорошо? Дело в том, что у меня нет с собой такой суммы, но если колбаса мне понравится, то я пришлю вам сюда еще и мою мать, которая живет неподалеку, и вы получите нового клиента.

Словом, она заговаривала его, заставляя терять понапрасну время. Парень начал сердиться. А Ручка все трещит:

— А вот эту ветчину за сколько отдадите? Она в самом деле куплена у горцев? Очень она соленая?

— Да нет, — заверяет ее продавец, — это нежнейшая ветчинка, даю гарантию.

Продавец оказался каким-то придурком, плохо знал свою профессию и как себя вести.

Покамест Ангельская Ручка тараторила, я улучила момент, когда все посетители вышли, хватаю колбасу и убегаю. Увидев такое, парень бросается за мной. Ангельская Ручка и Инес, как ни в чем не бывало, спокойно выходят из лавки и направляются к дому.

Бегаю я знатно, за мной и ветер не угонится, а потому парень быстро скис. Через полчаса встречаюсь с подружками на Пренестине. Ангельская Ручка появляется со своим приятелем, Паскуале, у которого был свой «фиат-600». Садимся в машину и едем за город.

Останавливаемся на захламленном выгоревшем поле. Я спрашиваю:

— Какого черта останавливать именно здесь, среди этой вонищи?

Паскуале говорит:

— Лучшего места не придумаешь, уж поверь мне: сюда приезжают рыться в разном хламе, и, если полиция заметит, что тут едят какие-то люди, она ничего не заподозрит.

Посреди всего этого мусора и барахла, наполовину обгорелого, окутанного клубами жирного дыма, мы уселись в кружок прямо на земле. Паскуале вытащил нож и принялся нарезать колбасу. Колбаса была огромная, длиной этак полметра и весом около двух кило.

Паскуале раздает куски. Ангельская Ручка сидит с набитым ртом. Наворачивает она еще почище меня, своего куска не упустит. Сперва каждый получил по куску, потом по второму, потом еще и еще. Я наелась др отвала. Без хлеба, без вина. Колбаса хоть и первейшего сорта, но всухомятку пища довольно тяжелая.

Ангельская Ручка съела больше всех, она одна уписала почти половину колбасы. Съев, похвалила:

— Вот это колбаска — пища богов! Знаешь, сколько я о ней мечтала? Когда я сидела в тюрьме, мне эта колбаса являлась во сне каждую ночь, и я всякий раз себе говорила: как выйду, нажрусь до чертиков. Наконец я довольна!

Мы все были сыты по горло, даже больше. Стали думать, что делать с остатками. Я предложила.:

— Сохрани на потом.

Но Паскуале, которому, между прочим, было столько же лет, сколько мне, но который, несмотря на свой сорок лет, был сущий мальчишка, берет кусок этой колбасы и запускает мне в голову.

Тогда я хватаю другой кусок и бросаю ему в физиономию. Ангельская Ручка, следует нашему примеру. Завязалась колбасная баталия. Наши лица, волосы, руки были все в колбасе. Вели мы себя, как расшалившиеся дети, выбежавшие из школы. Повеселились мы славно. Хохотали как сумасшедшие, перебрасываясь кусками ливерной колбасы.

В тот же самый вечер, вернувшись на пьяцца Витторио, встречаю свою приятельницу, Николину.

Она говорит:

— Послушай, Тереза, ты можешь оказать мне услугу?

— Какую услугу? — спрашиваю я.

— Дело в том, — объясняет она, — что у меня был один хахаль, который пил мою кровь. Тебе я признаюсь: из-за него я работала в публичных домах Милана, Турина и других городов. Я дошла до того, что зарабатывала сто тысяч лир в сутки, но из них девяносто тысяч я вынуждена была отдавать этому типу, мне оставалось ровно столько, чтобы просуществовать, да и то скудно. Мне это надоело, и я взяла его за грудки и сказала: «Дорогой Наталино, дальше так дело не пойдет. Я работаю, а деньги сосешь ты».

Чтобы отвлечь меня от этих мыслей, он повез меня на своем красном «ягуаре» поужинать с друзьями в роскошный ресторан. Им он представил меня как свою невесту. Я была в восторге. Но потом все продолжалось, как прежде. Он обращался со мной как с вещью и отбирал девяносто процентов заработка.

Я говорю:

— Но ведь он был твоим покровителем, Николина!

— Да, покровителем он был, но слишком дорогим! Иногда у меня не оставалось денег даже для того, чтобы купить чулки, и я ходила в дырявых.

— Короче, — говорю я, — какой же услуги ты от меня хочешь?

— Обожди, дай дорассказать. Так вот, я этого типа любила, терпела все его гнусности. Но однажды я встретила его с другой и из ревности донесла на него. Возбудила против него дело по статье «принуждение к проституции».

Я говорю:

— Да ты, я вижу, изрядная сволочь! Что скажут порядочные люди? Нешто ты не знаешь, что доносить нельзя? Ты же опозорила себя!

— Я это поняла после того, как стало уже поздно, — говорит Николина. — Особенно мне жаль его отца. Он старик и теперь приходит ко мне плакаться. В последний раз он сказал: «Скоро рождество, мать хочет повидать сына, в тюрьме ему приходится туго, он непрерывно плачет; для человека, впервые попавшего в