Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Всю ночь напролет мы цапались. Все его любовные домогательства я отвергала.

— Больше я с тобой жить не хочу, — говорила я ему, — своего мужика я не собираюсь делить ни с кем.

И все делала вид, что вот-вот ухожу. А куда мне было идти? На крышу?

Несколько дней я держалась, не хотела идти на мировую, потому как была уверена, что он снова снюхался с Чезирой. А он:

— Ты же знаешь, что я люблю только тебя!

— Да подохни ты со своей любовью! Возвращайся к этой своей оторве, мне опротивели и ты, и она, и все на свете; муж у меня, слава богу, уже был, и в громкой фамилии твоей я не нуждаюсь!

Эрколетто просит, уговаривает:

— Да ведь я бы на тебе женился! Когда б ты не была замужем, я бы хоть сейчас женился.

Теперь, когда муж умер, он хочет на мне жениться. Но я не хочу.

— Неужто, выйдя за тебя замуж, я стану королевой? — говорю я ему. — А без фамилии твоей как-нибудь обойдусь!

Но если правду сказать, то я не хочу выходить замуж вторично потому, что все еще надеюсь получить за первого своего мужа, Систо, пенсию, поскольку он был служащим государственных железных дорог. Тем более что я уже не в том возрасте, чтобы всерьез думать о новом муже!

А ведь есть такие, которые до глубокой старости гоняются за мужьями! Хозяйка моего дома, к примеру, которой пошел девятый десяток и которая страшна, как голодная смерть, уверяет, будто нашла мужа и что скоро свадьба. Я присвистнула и показала ей кукиш. Мы обе расхохотались.

Но так или иначе, мы с Эрколетто после всевозможных с его стороны заверений и просьб снова зажили вместе, чему я очень рада, потому как он мой мужчина и очень мне нравится. Он клялся:

— На Чезиру я и смотреть не хочу, даю слово. Пойми, ведь если бы не так, то кто мешал мне на ней жениться?

И так он просил, ластился, клялся, что я в конце концов поверила, и мы помирились и с тех пор зажили в любви и согласии.

Потом я узнала, что из-за ребенка он все же продолжал видеться с Чезирой, а однажды даже привел сына к нам домой. Теперь его сын уже большой, в прошлом году его забрали в солдаты, и у меня даже есть его фотография.

Красивый парень. Но бандит, все требует денег и денег. Весельчак, ненасытная утроба, пересмешник, сорвиголова.

Сперва увлекся вроде живописью, потом подался в официанты. Поступил работать в ресторан, там чего-то натворил, и его вышибли. Тогда он устроился в мастерскую по изготовлению статуэток. Но и оттуда его вытурили.

Куда бы ни пошел работать — везде ссорится. Нашли ему место в больнице, разносить больным кофе и всякие другие напитки. И там умудрился рассориться. Всех поддразнивает, пристает, потом взрывается и учиняет скандал. Он любит подтрунивать над людьми. Ну и, как всегда бывает, кто-нибудь обижается, отвечает ему — он в амбицию, и дело кончается скандалом, а то и потасовкой.

Его мать, Чезира, завистливая, кривобокая, прожорливая, на два или на три года моложе меня. Ужасная дурнушка. Даже смотреть на нее жалко. Когда я увидела ее впервые, я сказала Эрколетто:

— Где были твои глаза?

Эрколетто оправдываться:

— Что ты хочешь, я жил в деревне, один, а она сама пришла ко мне спать, потом повадилась! Ну вот, так и родился этот ребенок. Если б она вела себя пристойно, я бы даже женился на ней, не из-за нее, конечно — она мне противна, — а из-за сына.

Я сказала:

— Это теперь ты ее презираешь, а прежде вовсе не презирал! Знаем мы ваше презрение! Просто раньше она тебе нравилась, а теперь ты ее гонишь. Да ведь и ты с годами не становишься красивее!

Дурнушка дурнушкой, но что-то, верно, есть в этой Чезире. Внешне она конечно неказиста, тут уже ничего не скажешь. Но ему она нравится, знаю, что нравится. Уверена, что, пока я сидела в тюрьме, он снова с ней спутался.

Кстати, она ему еще и наставляла рога. Даже от кого-то понесла и сделала аборт. Тогда она отрицала, что делала аборт, ревела, клялась на коленях. Но Эрколетто донесли, что аборт она делала в клинике. Он пошел туда и навел справки. Там подтвердили. И тогда он ее бросил, возненавидел и уж больше ни одному ее слову не верил.

В клинику ее отправили по причине сильного кровотечения. Там плод выскребли, а заодно вырезали яичники. А потому детей она больше не могла иметь. Не то, кто знает, не нашла ли бы я, выйдя из тюрьмы, еще одного ребенка Эрколетто.

Она-то очень хотела еще ребенка. Она бы руку дала оттяпать за то, чтобы иметь от него еще одного. Да и Эрколетто хотел. Он любит детей, и, дай ему волю, он наделал бы их уйму!

Ему так хотелось иметь ребенка от меня! Мне тоже. Но после того дурацкого воспаления брюшины, когда мне выморозили яичники, я не могла иметь детей. Да, он бы согласился умереть, только бы иметь от меня ребенка.

* * *

Мы снова занялись торговлей маслом и бельем. Покупали, перепродавали. Зарабатывали мало, но регулярно. На тусколанской дороге сняли квартиру. Платили пятнадцать тысяч в месяц. Квартирка хорошенькая, даже с лоджией.

Работали вчетвером: Эрколетто, я, Джульетто и Лалла, двое моих друзей по бару Бенгази. Приобрели машину, подержанный синенький «фиат-1100», который прошел уже триста тысяч километров, но еще бегал здорово, что твой поезд. Вот только жрал много бензина. Прямо бочка бездонная!

Однажды мы отправились с этими двумя нашими приятелями в Литторию. Проездом через Неттуно мы должны были захватить белье и получить деньги, но не застали нашего человека. Мальчишка разносчик сказал нам:

— Заезжайте попозже, он обязательно будет.

Мы приехали к оптовику-неаполитанцу, который занимался сбытом контрабандных товаров. Я предложила:

— Давайте проедемся в Неттуно? — Спутники мои согласились.

Поехали. Городок был пуст, стояла жуткая стужа. Собаки, и те попрятались. Зашли в бар, выпили кофе и вернулись в лавку. Застали продавца. Он сказал:

— Хозяин еще не вернулся.

Снова покрутились по городку. Выехали на приморскую дорогу. Сделали остановку. Я говорю:

— Выйду, разомну ноги.

Спутники мои говорят:

— Давай, давай, а мы посидим в машине, холодно.

Дело было в январе.

Спускаюсь к морю. Море зеленое, в белых барашках. Такое я хорошо запомнила с детства, когда жила в Анцио. Как маленькая, стою и гляжу на это неприветливое,