Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Жду, жду, наконец около полудня меня принимает начальник. Спрашивает, что мне угодно. Объясняю:

— Я приехала повидать брата, Орландо Нума его зовут.

— Ах, этого головореза? Да я и слышать о нем не хочу! Вон, вон отсюда!

Ну, думаю, самое время подпустить немного театра, иначе возвращаться мне в Рим с этим ящиком! Я бросаюсь на колени, плачу, умоляю, рву на себе волосы.

В конце концов начальник, либо сжалившись, либо чтобы от меня избавиться, говорит:

— Ну ладно, сейчас я велю позвать заключенного, но чтобы быстро, и больше никаких просьб!

Я благодарю:

— Спасибо, господин начальник, дай вам бог здоровья!

Но видно, в благодарности моей ему почудилась насмешка, потому как пинком ноги он вытурил меня из кабинета.

Однако в конце концов мне все-таки разрешили свидеться с несчастным моим братом. Кожа на нем висела, побрит наголо, на голове струпья, скелет скелетом.

Я спрашиваю:

— Ну, как ты?

А он:

— Плохо, — говорит.

— Ну хоть как-то тебя кормят?

— Да, картошку дают.

— А мясо бывает?

— Да, два раза в неделю дают и мясо.

— Ну, говорю, значит, вас содержат все же лучше, чем в тюрьме Мантеллате.

— Да, но ты не знаешь, что это за мясо! Его волокут из Аргентины замороженным, пропитанным черт знает какой дрянью.

— А как тебе в этом пороховом погребе?

— Как, как! Да вот так: держат нас тут полуголыми, а когда мы начинаем протестовать, окатывают холодной водой. Впрочем, никто и не протестует. Тут все тише покойников. Все трепещут перед начальником; зовут его Де Мартис, запомни хорошенько, это самая большая каналья в мире.

Говорю:

— Я и сама это заметила, он никак не хотел разрешить нам свидание, и мне пришлось унижаться, стоять на коленях, и только после этого он сжалился.

— Жалости у него нет ни к кому. Он поступил так либо просто от скуки, либо подумал, что вдруг у тебя там, в Риме, есть связишки. Конечно, он может, как король, снисходить до милосердия, но для этого надо перед ним попресмыкаться, поползать на коленях; а если ты хоть чуть-чуть подымешь голову — считай, что ты пропал. Потому-то все ходят тут такие скрюченные и молчаливые. Все от страха.

Так мы болтали, пока не пришел тюремщик, который схватил брата за плечо и увел. Орландо даже не протестовал. Он был счастлив повидать меня, да и к тому же теперь он возвращался в свой каземат с небольшим подспорьем.

Мне пришлось на обратном пути пройти четырнадцать километров пешком до Портоферрайо. Там я села на пароходик и вернулась в Рим.

В Риме нашла телеграмму, извещавшую, что отец при смерти. Я тут же выехала в Анцио.

Он был уже мертв, когда я приехала. Я увидела Дылду Дорэ, всю в черном, злющую, но разыгрывавшую из себя вдову. Спрашиваю:

— Отчего он умер?

Говорит:

— От артрита, от этой вашей семейной болезни; несколько дней пролежал в постели, потом наступила закупорка сосудов.

В общем, она и ее сестричка доконали отца. А он из-за присущей ему гордыни не желал ни с кем советоваться, дал высосать себя этим двум пиявкам, продал все, что имел, и остался нищим, как пустынник.

Когда я вошла в дом, то там уже было все подчищено, одни голые стены, даже стула не нашлось. Посреди комнаты, в которой можно было задохнуться от жары, стояла кровать, на которой лежал отец.

Его обмыли, одели и причесали. Мертвый, он казался совсем щупленьким, крошечным. На него напялили новые начищенные ботинки. Я не выдержала:

— Неужто вы думаете, что ему придется топать в этих ботинках по загробному миру? Вы-то успели его заставить хорошенько потопать при жизни!

Я привыкла видеть отца грозным, суровым и дьявольски гордым. Стала припоминать случаи, когда он меня сек ремнем, лупил палкой, колотил кулаками, пинал ногами. Но так и не могла ничего точно припомнить.

Сейчас передо мной лежал тихий, застенчивый, умытый человечек с бескровным добрым лицом, со сложенными высохшими ручками, сжимавшими перламутровые четки. Тело его было легким-легким, усохшим, а ноги обуты в прогулочные ботинки.

«Отец! — говорю я про себя. — Вот и тебя доездили! И вся твоя сила, весь твой гнев, палки и ремни не помогли тебе умереть смертью льва; эти два палача в юбках свернули тебе шею! Пусть земля тебе будет пухом!»

Дылда Дорэ пялится на меня. С засученными рукавами она намывает тряпкой пол. Но и тут не удерживается:

— Вот-вот, теперь и до вас дошло! Слезы и печаль! А когда он был жив, ни тебе, ни твоим братьям, никому из вас и в голову не приходило помочь ему! Бросили его на дороге! А теперь слезы льете, делаете скорбные лица!

— Какие скорбные лица! Дура ты несчастная! Я от своего отца гроша ломаного не видела, одну только ругань да тумаки; да, братья мои действительно стали на ноги, разбогатели, но я как была нищей, так и осталась нищей, и потому чем могла я ему помочь, даже если б и хотела помочь отцу, который выгнал меня из дому на улицу? Имей я деньги, я бы, может, и не захотела помогать такому отцу, а может, наоборот, помогла бы. Не знаю! Но тебя, мерзавка ты этакая, я и знать не хочу, потому как ты мне не мать и не сестра.

Так, слово за слово, мы переругались, еще чуть-чуть, и мы схватились бы врукопашную, прямо тут, у гроба отца. Но к счастью, пришел народ, и эта ведьма заткнулась. Пришли мои братья, одетые в черное, со скорбными лицами, они пришли со своими женами, жирными, обрюзгшими.

Меня они едва удостаивали взгляда, словно я была зачумленная. А я им говорю:

— Хороши, нечего сказать! Погрязли в деньгах, уж и на своих смотреть не хотите! Оставили нас с Орландо гнить в тюрьме, умыли руки, а теперь боитесь запачкаться! Хороши, нечего сказать, куда как хороши!

Они говорят:

— Ты, сестра, преступила все законы, и потому мы больше не считаем тебя своей.

— Уж лучше преступить законы, чем жить по закону, как живете вы!

В церкви на отпевании они все старались отделиться от меня, стать подальше. Мне это наконец надоело. Я собрала вещи и вернулась в Рим.

* * *

В баре Бенгази я свела дружбу с некой Зиной Тетой, которая, как мне говорили, промышляла американскими «дорожными чеками». И вот, когда я уже отчаялась приискать себе занятие, иду к ней и говорю: