Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Там дожидался один из уголовной полиции, рыжий сержант. Он говорит:

— Пошли, разберемся в полиции.

Зина и Пиппо, которые сидели в машине все видели. Они видели, как меня задержали, посадили в черную полицейскую «пантеру» и увезли. Мы проехали мимо, но я даже знака им не подала, даже не взглянула на них. И вот я снова оказываюсь в тюрьме.

Два дня меня продержали в камере, в полной темноте. Потом вызывают на допрос. Спрашивают:

— Где ты взяла эти чеки?

Я говорю:

— Познакомилась с американцами, переспала с ними, и они дали мне эти чеки.

Говорят:

— Выходит, что все американцы, с которыми ты спала, обвиняют тебя в воровстве!

Я говорю:

— Мало ли что они скажут?

— Так-так, — говорят, — а с женщинами ты тоже спала?

Я говорю:

— С какими это женщинами?

— С американскими, с ними ты тоже спала?

Я объясняю:

— Должно быть, это сестры тех американцев, с которыми я спала.

— Ах, их сестры, говоришь? А ну, встань там, к стене, сейчас мы пригласим обманутых тобой продавцов для опознания!

Меня выталкивают в коридор. Вижу там, в глубине, сидящих на скамейке людей. Это все те продавцы, которые должны меня опознать. Они пристально в меня всматриваются, тянут шеи, таращат глаза! «Ах, так, — думаю, — ну, посмотрим!»

Зову сержанта. Прошу:

— Пожалуйста, проводите меня в уборную, мне надо срочно.

Иду в уборную, разбегаюсь, ударяюсь головой о дверную задвижку и рассекаю себе лицо. Кровь залила мне глаз, потекла по лицу. Рожа у меня раздулась, как мяч.

После этого выхожу.

— Что случилось? — спрашивает сержант.

— Нечаянно ударилась о дверь, — говорю.

Они вынуждены были отправить меня в больницу. Но сперва провели меня перед этими кретинами, которые уставились на меня, выпучив свои кретинские глаза. Но опознать меня так никто и не опознал.

Я бы вышла сухой из воды, если б через несколько дней в лапы полиции не попался этот идиотик Пиппо, который сразу раскололся и все выболтал. Дерьмо, бывший полицейский.

Он рассказал все про меня, про Зину, про чеки, про лавки и магазины, в которых мы побывали. Кретин, ворюга, полицейский шпик!

Потом, когда он уже сидел в Реджина-Чели, дружки, видно, ему сказали:

— Как это так, женщина устояла, ничего не сказала, никого не выдала, а ты, мужик, спасовал перед полицейскими крючками?

И еще сказали ему:

— В глазах людей ты гнусный мерзавец, тебя прозвали шпиком, от тебя все отвернутся, и никто не подаст тебе руки! Когда тебя вызовет следователь, ты возьмешь обратно те показания, которые ты дал полиции, и скажешь, что все это неправда. Отрицай, отрицай решительно все.

Он так и сделал: придя к следователю, взял показания обратно и все отрицал. Но как известно, имеют значение первые показания. Им верят больше, чем последующим. Я, например, чтобы не завираться, никогда не меняю своих показаний, всегда придерживаюсь тех, которые я давала еще в полиции. Я как начинаю все отрицать, так и продолжаю отрицать до самого конца.

* * *

Посадили, значит, меня за эти самые чеки, и только я переступила порог тюрьмы, как повстречалась с самым что ни на есть подлейшим гадом. Этот гад схлестнулся еще с моим братом Орландо, когда тот отбывал срок в Сориано-дель-Чимино. Потом Орландо перевели в Паллиано, а этого ползучего гада, которого, кстати сказать, и звали Манлио Гад, перевели сюда, в Ребиббию.

Этот гад не раз схлестывался с моим братом, потому что Орландо был бунтарем, а этот — фашистом. Орландо позволял себе вести такие речи:

— Вот возьмем власть и всех вас, шпиков проклятых, закатаем на каторжные работы!

И все в таком духе.

Или, чтобы еще пуще досадить гаду, брат повязывал себе красный шейный платок. Даже написал мне: «Дорогая сестра, пришли мне красный платок».

Я прислала, и он стал повязывать его на шею. Потом еще, когда их строили, чтобы идти к мессе, Орландо запевал «Bandiera rossa».

Сержант взял его на особый свой учет, подстраивал всякие пакости, сажал в карцер. Однажды Орландо в припадке ярости поджег соломенный матрас. Сам чуть не задохнулся в дыму. Гад успел вытащить его из камеры, избил и добился перевода Орландо в тюрьму строгого режима в Паллиано.

Словом, в Ребиббии я оказалась под началом сержанта Гада. Как только он увидел меня, он воскликнул:

— А, сестричка Орландо Нумы! Ты у меня попляшешь!

Он преследовал меня день и ночь. Стоило мне допустить какую-нибудь оплошность — он тут как тут. Даже если я бывала права, что бы я ни сказала, он всегда ущучивал меня из одной ненависти к брату.

Меня поместили в одну камеру с омерзительной бабой, которую звали Ритой. А с виду вроде даже стеснительная. На самом же деле была она властная, настырная.

Я говорю:

— Не хочу я с этой Ритой жить в одной камере!

Гад, как только прослышал про эти мои слова, назло подселил в камеру еще одну стерву, подружку Риты, некую Мунжельбино.

Мунжельбино и Рита дни напролет колбасились. Рита командовала, та выполняла: чистила Рите туфли, готовила, стирала белье, делала массаж. Словом, была на положении служанки.

Еще Рита заставляла ее спать с сержантом в надежде заполучить некоторые послабления. Короче, была эта Рита настоящим упырем.

Мунжельбино прозвали Принцессой, но, сказать по чести, похожа она была больше на судомойку, чем на принцессу. Уж не знаю, почему ее так прозвали. Разве что за длинный нос!

Как-то я говорю этой «принцессе»:

— Ты просто дура, идиотка! Неужто ты не видишь, что Рита помыкает тобой? Заставляет спать с сержантом, распоряжается тобой как вещью. Нет, ты форменная идиотка!

Сперва Мунжельбино молчала, но потом все передала Рите, а та уж нажаловалась сержанту. Гад пошел к начальнику тюрьмы и сказал:

— Эта Нума еще хуже своего братца, стервозная, закоренелая преступница, неисправимая рецидивистка!

Начальник меня вызывает. Говорит:

— Это верно, что ты подбиваешь заключенных к неповиновению властям?

— Нет, — говорю, — неправда.

— Верно или не верно, — говорит начальник, — но на тебя тут поступили жалобы. Говорю для твоего же блага: брось бунтовать — или ты кончишь плохо.

— Слушаюсь, господин начальник, — говорю.

На этом, я думала, все и кончится. Ан не тут-то было! Дело замечанием вовсе не ограничилось. Когда я уже выходила, он сказал:

— Шесть дней карцера!

Я говорю:

— Будь проклят этот гад! — потому как, конечно, все это было делом рук этой ползучей гадины.

Он то и дело повторял мне:

— Точная копия братца, как две кучи дерьма!

Так он мне