Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Я притворилась, что ем, но, как только надзирательницы отвернулись, я сделала вид, что иду налить себе воды, а сама вывалила все в мусорный ящик, бросила сверху скомканный клочок бумаги и возвратилась на свое место.

Около пяти часов вечера я почувствовала в животе жуткую пустоту. Думаю: «Что же делать?» От голода не нахожу себе места. Останавливаю надзирательницу и говорю:

— Ужас как хочется есть, нельзя ли получить кусок хлеба?

Та говорит:

— А у тебя есть деньги?

— Нет, — говорю.

— Так чего же ты хочешь?

Пришлось голодать. Я рыскала повсюду в поисках съестного. Нашла хлебные крошки — съела, нашла во дворе трилистник — съела.

Вечером, на ужин, дали какую-то темную бурду, заправленную ломтиками гнилой картошки. Я заглотала эту мерзость большой ложкой, несмотря на дикую вонь кругом и горький привкус. С голодухи было плевать на все.

На следующее утро мне выдают казенную одежду: две пары казенных трусов, шерстяную рубашку в подтеках пота, шерстяной халат серого цвета, пару заскорузлых белых чулок и пару раздолбанных башмаков, тысячекратно чиненных.

— Эту одежду я не надену ни за что! Меня с нее рвет!

— Либо ты ее наденешь, либо мы наденем на тебя силой! — говорят мне.

Пришлось подчиниться и напялить это грязное тряпье. Я долго крутила его в руках, все пытаясь оттянуть время.

Говорю:

— У меня есть пара своих трусиков, можно, я их надену?

— Нет, — говорят мне, — тут носят только казенное.

— Тогда дайте, — говорю, — новые!

Но новое белье монахини припрятывают, берегут! Больным дают ношеное, грязное, рваное. «Им один черт, этим психам, — рассуждают они, — все равно они не разбираются!»

Но я-то разбираюсь. Предпочитала ходить в халате на голое тело, но не в трусах, загаженных другими. Потом, несмотря на запрет начальства, я стала надевать свои собственные, с воли. Но вот грубую шерстяную рубашку пришлось надеть из-за невыносимых холодов, которые тогда стояли.

Однажды утром встаю, иду к санитарке и спрашиваю:

— Воду дали, сестра?

— Дали, — говорит, — становись в очередь и помалкивай.

Очередь длинная, метров десять. Пристраиваюсь в конец. Стою, жду. Когда прошла половина очереди, кончилась горячая вода. Психи подняли крик, вой. Спрашиваю:

— В чем дело?

Объясняют:

— Кончилась горячая вода и домывают в ледяной, вот они и визжат.

— Еще бы, — говорю, — тут завизжишь. Ну а мне как помыться?

— Если не хочешь, чтобы тебя силком поставили под холодный душ, спрячься, беги отсюда.

Так я и сделала.

Но в тот момент, когда я пыталась скрыться, кто-то схватил меня за руку. Слышу голос:

— А ну, помоги!

Голос принадлежал могутной девке, черноволосой, со злющими глазами. Она кричит:

— Держи ее с той стороны!

В объятиях ее билась и верещала пожилая толстуха, которая никак не желала мыться. Она вся обросла дерьмом, словно корабельное дно ракушками. Воротило от одного ее вида. Я попыталась ретироваться.

Тогда эта чернявая, которая сама тоже была из заключенных, ударяет меня кулаком по лицу, едва не свалив на пол. Я кричу:

— Ты что, сдурела?

А она:

— Хватай эту старую ведьму и держи, чтобы она не села на пол.

Пришлось помочь. Я схватила больную за шиворот и с помощью колена и рук держала ее под струей, пока чернявая намывала ее.

Потом уже мы с чернявой подружились. Звали ее Сарабеллой, и была она уроженкой Сицилии. Сумасшедшей она прикидывалась только для того, чтобы ей скостили срок. Совсем еще молоденькая. Посадили ее за воровство в магазинах как рецидивистку. В последний раз ее признали не совсем нормальной и сунули сюда, в Поццуоли.

Тут ей было не так уж плохо. Сестры-надзирательницы знали, что она в своем уме, и потому поручали ей все самые противные обязанности: мыть больных, связывать их, убирать за ними. А взамен она получала двойной рацион. На кухню у нее был свободный доступ, и там она могла разживаться дополнительно хлебом, картофелем, фасолью.

Была она такой же разнесчастной, как я, всеми покинутой и забытой. Никто ее не навещал, никто не приносил ей передач. Но тут она была хозяйкой и всем заправляла.

Она сразу сообразила, что я такая же нормальная, как и она, и с того дня всегда призывала меня на помощь. И за это начала подкармливать.

С утра до вечера мы были вместе. Я заметила, что она жуткая скупердяйка. Когда ей доводилось немного заработать, она не тратила этих денег, откладывала их все до единой лиры, приберегая до выхода на волю.

Вот на это я никогда не была способна. Если у меня заводились деньжата, я тут же спускала их до последнего гроша. Я всегда обожала тратить деньги. Она же была совсем другого типа. Ее не соблазняло ни хорошее оливковое масло, ни сливочное масло, ни вино — словом, ничто из того, что можно было получить за деньги в нашей больнице; ее не прельщали даже сигареты. Деньги она копила и хранила под юбкой.

Одна из тех, кого мы силой помыли под холодным душем, заболела двусторонним воспалением легких. Я говорю своей подружке:

— А ведь виноваты-то мы!

Я испугалась всерьез.

— Будь покойна, — говорит она, — если дура эта помрет, то монахини только рады будут, им меньше забот. Да и покровителей у этой бедняги нет!

А старушка и в самом деле возьми да и помри! Закопали ее просто так, без ритуала, никто не пришел с ней попрощаться, хотя говорили, будто у нее одних внуков восемнадцать душ!

Да и в больнице никто по обратил внимания на ее смерть. Здешнее быдло неспособно что-либо воспринимать. Больных загоняли, как стадо, на всякие процедуры — неопрятных, вонючих. Их запихивали в общую комнату — кого связанным, кого напичканным до одурения успокоительными лекарствами. Они не умели ни защитить себя, ни ответить, ни разговаривать. Бывало, что психичка веселится, словно девочка, по поскольку она при этом слишком шумит, то ей тут же дают дозу ларгатиля, и она мигом утихомиривается и никому не морочит голову.

Были и такие, кто рассудил, подобно Сарабелле: лучше прикинутся психом, чем сидеть лишний срок, Некоторые — вроде меня — загремели сюда в наказание за строптивость. Были тут «бунтари» из всех итальянских тюрем.

Кто начинает протестовать, бунтовать, не подчиняется святым сестрам, того берут и отправляют в Поццуоли, к умалишенным.

Здесь, в Поццуоли, монахини какие-то особенно ядовитые, извращенные. Надо сказать, что охрана помягче, но она подчинена монахиням, они тут командуют. С охраной и надзирательницами еще можно о чем-то договориться. С монахинями — никогда. Со святыми сестрами надо держать