Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Врач назначил мне уколы. Я попросила поставить банки, но врач не позволил. После двадцати уколов витамина В я почувствовала себя лучше.

Ночью, чтобы согреться, я вынуждена была обматывать голову нижней рубашкой, поясницу обвязывать полотенцем, напяливать обе имевшиеся у меня пары шерстяных носков, прижимать подушку к пояснице: во сне я, наверное, выглядела каким-то свертком, а не человеком.

Днем я помогала Сарабелле — в обмен на горячий суп без песка и земли. К нам присоединилась еще некая Пальмира, здешний ветеран и тоже женщина совершенно нормальная. Это была толстушка с животом колбасника и всегда веселым лицом. Как-то я говорю:

— Подумать только, как это мы, нормальные, очутились среди этих психов! Прямо с ума сойти от смеха!

А Пальмира подхватывает:

— Вот бы на потеху добрым людям нам троим сняться посреди этих чокнутых! То-то была бы фотография!

С Пальмирой и Сарабеллой мы коротали время в болтовне. Рассказывали друг другу всякие истории из своей жизни. Пальмира была из крестьян, родом из Тосканы. За кражу грузовика с арбузами получила три года. В тюрьме стала проявлять строптивость, выражать недовольство по всякому поводу, перечить монахиням, драться с соседями да еще пыталась бежать. При третьей попытке к бегству ее поймали и поместили в карцер.

Характер у Пальмиры был покруче моего. Она и тут не подчинилась, все в карцере перековеркала, умудрилась сломать кровать, покорежить зарешеченное окошко и даже выломать кусок стены. Такое не всякий силач мог бы натворить. Вот тут-то ее в пожарном порядке и перевели в дом для умалишенных в Поццуоли. Здесь она застряла.

Мы без конца болтали, обсуждали наши дела. В конце концов Сарабелла предложила:

— Пошли к начальнику, он человек приличный, постараемся уговорить его перевести нас отсюда, иначе нам не выдержать.

Я возражаю:

— Тебе легко говорить, ведь тебе скоро в Рим на пересмотр дела, а нам, если он обозлится?

Сарабелла уговаривает:

— Верно, что я скоро ухожу, но и вы постарайтесь отсюда выйти. Пойдите поговорите с начальником, с ним можно иметь дело.

И Сарабелла стала подсказывать, о чем и как с ним говорить. Тут она была поопытнее нас.

Я снова иду к начальнику, напустив на себя маску кротости и смирения, дабы меня не приняли за ненормальную. Прихожу и говорю:

— Господин начальник, здесь у меня никого нет, мой брат снова угодил в тюрьму, муж мой, или, верное сказать, сожитель, тоже в тюрьме; дайте мне какую-нибудь работу, потому как я совсем отравлена этой едой с примесью брома, которую нам дают. Я в броме не нуждаюсь. Дайте мне работу, иначе я не выживу, подохну с голоду.

Начальник, как и в первый раз, погруженный в бумаги, не смотрит на меня, не улыбается. Просто какая-то загадка этот начальник. Думаю: слышит он или не слышит? На всякий случай выжидаю. А он, просмотрев груду каких-то бумаг, взмахивает рукой. Потом выдавливает:

— Ступай, ступай!

Ну, думаю, зря я пошла к нему, все это пустой разговор. Однако через три дня мне дают работу. Вручают утюг с углями и отправляют гладить белье. Гладить приходилось только белье надзирательниц. Барахло больных просто запихивают в стиральные машины, которые все это перемешивают, перебалтывают и выдают вонючим и жестким.

За работу мне платили пять тысяч лир в месяц. А потому я старалась вовсю. Но некоторые решили, что я это делаю плохо: сестра Фьордализо выразила недовольство, сказав, что у меня не получаются складки. Так или иначе, но через несколько дней меня перевели на починку белья.

Тут уж приходилось иметь дело исключительно с бельем заключенных. Я работала не спеша, чтобы не напортачить. Но когда в руки мне попадалось казенное белье, То меня поневоле начинало мутить. Я поставила за собой плевательницу. И тайком от монахини сплевывала. То и дело поворачивалась и сплевывала.

Однажды Фьордализо заметила, что я все время плююсь. Она сказала:

— Послушай, если тебе так противно это белье, то можешь больше не приходить сюда.

— Нет-нет, — говорю, — я плююсь просто потому, что у меня болит живот и выделяется слюна.

Но там сыскалась одна стервоза, одна подхалимка и наушница, которая все наши разговоры передавала начальству. Вот и в тот день она отправилась к Фьордализо и насплетничала, что я плююсь вовсе не оттого, что болит живот, а из отвращения. И еще прибавила, что я всегда жаловалась на тряпье, которое приходилось чинить.

На следующим день сестра не сказала мне ни слова. Но еще через день она вдруг объявляет:

— Хватит, поплевалась! Вон отсюда, больше ты работы не получишь!

Так оно и случилось. Снова безделье и голодуха.

Однажды получаю открытку от Эрколетто. Когда я ее увидела, даже кровь моя взыграла. «Господи! — думаю. — Эрколетто вспомнил меня!» Но, вглядевшись, вижу, что это издевательство, а не открытка.

На открытке изображена лежащая парочка, он молодой и красивый, с сердечком в руке, она молоденькая, держит стрелу, пронзающую это сердечко. На обратной стороне написано: «Думай о своем Рокко. С приветом, Эрколетто».

И чего он с этим Рокко! Ведь Эрколетто знает, что Рокко неполноценный! Напишу-ка я Эрколетто письмишко да хорошенько его отчитаю! По счастью, я сохранила тот огрызок карандаша, который мне раздобыла Сарабелла. И я написала Эрколетто такое письмо.

«Дорогой Эрколетто, не хочу говорить о том, что я кабы захотела мужика, то взяла бы целого, а не половинку, какой является Рокко. Да и разве ты не знаешь, что я думаю о таких делах? А думаю я так: когда б у меня даже в голове помутилось от желания, то и тогда я не смогла бы нанести тебе обиду, потому как ты есть мой муж. А если бы я это и сотворила, то сотворила бы с мужиком настоящим, вроде Тонино, хотя Тонино и повел себя под конец не как должно мужчине. А то, что ты мне написал, — это только предлог, чтобы меня бросить и уйти к другой, которую сыскала тебе твоя сестра, стерва и сводница. Знай, что мне тут совсем плохо с этими бессердечными психами, что у меня нет денег даже на курево. Постарайся навестить меня или чего-нибудь прислать в память о тех посылках, которые я присылала тебе в тюрьму. Будь здоров. Твоя Тереза».

Потом я узнала, что ради этой девицы Эрколетто наворовал на двенадцать миллионов. Наворовал вместе со своим приятелем, и деньги они поделили поровну: шесть и шесть. Свои шесть миллионов он прожрал до единой лиры вместе с