Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

в Рим. Я снова в Ребиббии. Я была рада — тут по крайней мере кормили более или менее по-христиански и не приходилось валяться в нечистотах. Можно было похохотать с подружками, поиграть в разные игры, даже кое-какой мелкой торговлишкой заняться. Просто барская жизнь по сравнению с Поццуоли.

Вскоре меня и вовсе освободили, потому как скостили срок. Я вышла и прямиком направилась к Испанке. Вернее, она сама заехала за мной на машине вместе со старичком, который ее содержал, неким Итало. Она отвезла меня к себе домой, накормила, уложила спать.

Это она выходила меня. В первый вечер Испанка выставила на стол целое блюдо вырезки. Глядя на то, как я ем, она даже расплакалась. Вот уже два года как я не пробовала такого нежного и свежего мяса.

Поставив передо мной блюдо с этим мясом, она говорит:

— Ешь, Тереза, сегодня я что-то не могу!

Я съела и ее порцию, а потом и порцию старика; подчистила все.

Я ела, а они смотрели на меня. Я не подымала глаз от тарелки. Испанка говорит:

— Вот уж аппетит так аппетит! На, подлей вина, возьми хлеба!

И я пила, выдула все, что было. А потом пришлось все съеденное вернуть обратно, потому как желудок, привыкший к голоду, не терпит внезапного изобилия. Испанка все уговаривала меня отдохнуть, привести себя в порядок, откормиться.

— У меня ты ни в чем не будешь нуждаться! — говорила она.

Но я хотела разыскать Эрколетто. Я искала его, никак не могла найти и через это ужасно мучилась. Испанка не хотела даже слышать о нем. Она говорила:

— Плюнь ты на Эрколетто, я бы в рожу плюнула этому мерзавцу, который целых два года, пока ты маялась по тюрьмам да больницам для умалишенных, даже не вспомнил о тебе.

— Нет, — говорю, — я к нему привязалась и люблю его.

— Знаю, что привязалась, — возражает Испанка, — если б не привязалась, то черта лысого поперлась бы на Сардинию сбивать в кровь босые ноги ради того, чтобы подкормить этого прохвоста, который оставил тебя в тюрьме без всякой помощи.

— Да-да, — говорю, — с одной стороны, я его ненавижу. Но ведь мы столько лет прожили вместе, выкинуть его из сердца не могу, слишком много прожито вместе, привычка. А еще — пусть объяснит, по каким таким причинам он меня бросил! Сама с ним посчитаюсь: пулю в лоб ему, и точка!

Испанка пыталась отвлечь меня от этих мыслей. Стала таскать с собой на рынок, в кино, просто гулять. Запрещала выходить из дому одной.

Я убеждала ее:

— Но послушай, я не могу сидеть взаперти после стольких месяцев тюрьмы, мне хочется пройтись, почувствовать себя свободной.

— Уж не сравниваешь ли ты мой дом с тюрьмой? Ну чего тебе не достает? Ешь вволю, спишь вволю, делаешь что хочешь.

Но я все равно стремилась выйти из дому одна. Мне нравилось просто так шляться по улицам. Идти наугад, все равно куда и зачем. Увидев какую-нибудь улочку, я думала: вот захочу и пойду по ней! И шла.

Вот так однажды шла я по виа Тусколана, дошла до Киногородка, и все пешком. Заглядывала в местные бары, потому как мне говорили, что Эрколетто сюда наведывается.

По пути я заходила во нее бары, высматривала, нет ли его там, делала вид, что зашла позвонить по телефону — чтобы не пришлось что-нибудь заказывать, — и шла дальше.

Однажды забрела к Альбе.

Та говорит:

— Да, Эрколетто иногда заходит, но вот что-то уже давненько не заходил.

И тут же, по своему обыкновению, захохотала. Видно было при этом, что она с трудом сдерживается, чтобы не проболтаться. Я знала, что ей известно убежище брата. Но мне эта стерва врала:

— Кто его знает, куда он запропастился!

— А не могла бы я повидаться с ним?

— Но ведь я же сказала, что не знаю, где он, — отвечает подлюга.

А дело-то все в том, что близкие Эрколетто не хотели допустить моей встречи с ним. Они рассуждали так: если он встретится со мной — пиши пропало. Говорят, что он и сам сказал:

— Пока я ее не вижу — все ладно, а если встречу — пропал, я снова с ней.

Так мне рассказывали его друзья. Потому-то они и держали его от меня подальше; возили в горы, на море, на всякие прогулки. Тем более, что, пока у него водились деньги, за все платил он.

Потом деньги у него кончились. Он снова начал мошенничать. Бездельники, окружавшие его, заставляли его подписывать безнадежные долговые обязательства. Эрколетто из тех людей, которые дают вертеть собой как угодно. Он слабак. Из него можно веревки вить.

Словом, я его искала, но сыскать не могла. Подошла пасха, Испанка подарила мне красивое шоколадное яйцо с эмалированными часиками внутри.

А в это время Эрколетто бражничал с другой, об этом я узнала позднее. Был он, кажется, как-то натянуто весел. И всем говорил:

— Пока не встретил Терезу — все ладно.

Вдруг, уж не знаю почему, он решил повидаться со мной. Он приехал к Испанке на машине. Меня не было дома, и он сказал, что зайдет попозже.

Я вышла прогуляться. Прошла километра два пешком и уже возвращалась домой. Но когда подошла к двери дома, повернулась и пошла на остановку автобуса. Я хотела съездить в противоположную часть города, в сторону Кассиевой дороги, так, для разнообразия.

Жду, жду — автобуса все нет. Думаю: «Черт бы побрал этот автобус, куда он запропастился? А может, лучше пойти сесть на трамвай?»

Так я размышляла, меряя шагами стоянку. Там ожидала автобуса еще одна женщина. Я обращаюсь к ней:

— А что, автобусы еще ходят?

— Да, — говорит, — но, к сожалению, ближайший будет через три четверти часа.

— Хорошенькое дело! Ну что ж, пойду пешком.

Но не успела я сделать и двух шагов в сторону Киногородка, как передо мной тормозит машина. Новенький синий «фиат-600», я никогда таких не видела, а потому засмотрелась и не разглядела того, кто в ней сидел.

Затормозила она со скрипом. «Вот паршивец, — думаю, — чуть не раздавил, собака!» Из нее выходит он и направляется ко мне. Идет осторожно, боится: ему сказали, что я хотела его убить.

Издалека приветствует:

— Чао, здравствуй! А я к тебе заезжал.

— Ко мне? — говорю. — И ты еще смеешь приходить ко мне?

А он — как ни в чем не бывало:

— Как поживаешь, Тереза?

И протягивает руку. Я говорю:

— Руку подавай своей шлюхе, с которой путаешься, а ко мне не смей и прикасаться!

Он