Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Я подходила к счастливицам и просила:

— Дай затянуться!

— На! Но больше не проси.

— Спасибо! — говорила я. — Дай затянуться еще разок!

— Хватит, — говорила хозяйка сигареты, — и мотай отсюда!

Вот какие унижения приходилось мне терпеть! Я крепилась, смеялась, но эти унижения были для меня хуже ножа острого.

Орландо из своей тюрьмы писал мне часто. Переписка двух несчастных. Я ничего не могла послать ему, а он — мне. У него тоже все было скверно, жена его бросила и сошлась с другим, мусорщиком, и от этого мусорщика она прижила ребенка, которого назвали Элио.

Однажды решаюсь и пишу письмо Испанке. Думаю, может, она и не ответит, но попытка не пытка. Написала я так:

«Дорогая Ринучча, от меня остались кожа да кости; у меня нет куска мыла, чтобы помыться, не на что купить сигарету, пишу тебе об этом не для того, чтобы тебя разжалобить, ничего не хочу преувеличивать, но все это сущая правда. Я очутилась среди умалишенных; без всяких к тому оснований меня засунули к невменяемым. Голод терзает меня, и я потеряла здоровье и совесть. Я дошла до того, что стала попрошайкой. Ради нашей дружбы пришли мне хоть чего-нибудь, хотя бы пару трусов. С приветом к тебе Тереза Нума».

Я отослала это письмо, не возлагая на него никаких надежд. Чтобы купить почтовую марку, я должна была подшить три пары туфель. А сама думаю: наверное, она не ответит. Но ничего не оставалось, как ждать. И чем больше проходило дней, тем больше я впадала в отчаяние.

Но вот в один прекрасный день меня вызывают. Думаю: чего еще хотят от меня эти кровопийцы? Я была уверена, что вызывают для очередной головомойки. Иду в канцелярию ленивым шагом, с каким-то отвращением.

А оказалось, что это Испанка с целым ящиком всякого добра. От избытка чувств я даже онемела. Увидев меня в таком состоянии, в этом халате серого цвета, увидев бескровное, желтое мое лицо, какие бывают у покойников, она воскликнула:

— Как ты оказалась тут, с этими психами? В кого же ты превратилась?

— В кого превратилась? — спрашиваю.

А она:

— Да на тебя страшно глядеть!

Я говорю:

— Это все от голода. У меня не было ни гроша все это время. Знаешь, иногда я подбираю очистки мандаринов, которые выбрасывают монахини, и пожираю их, рыскаю в мусорных ящиках, как бездомная собака.

— А разве, — спрашивает Испанка, — нет никого, кто бы тебе мог помочь?

— Есть, — говорю, — у меня тут одна подружка, Сарабеллой зовут, она ко мне расположилась, мы с ней дружим. Но это временами, иногда она увлекается новенькими, меня забывает и перестает подкармливать.

Я открыла ящик. Там было шесть пачек сигарет «Спорт», нижняя сорочка, теплые штаны, две пары шерстяных чулок. Все было куплено на развале на пьяцца Витторио, но в тот момент и это казалось роскошью. А еще в ящике было мясо, сыр, кофе, галеты.

Несколько дней я блаженствовала. Я была сыта, изменилось настроение. Я могла угостить Сарабеллу. Всласть накурилась. Чувствовала себя королевой. Я даже доставила себе удовольствие возместить те жалкие подачки, которые с такими унижениями я получала от здешних замызг.

Но вскоре наступил прежний голод. Единственное утешение — кончилась зима и стало не так холодно. Солнце начало припекать, и во дворе, прислонившись спиной к стене, я наслаждалась солнышком и чувствовала себя почти счастливой. Боли в почках прошли. Помогли теплые штаны, которые привезла Испанка.

Очень страдала я оттого, что ни минуты не могла остаться наедине с собой, подумать, собраться с мыслями. Всегда выискивалась какая-нибудь ненормальная, которая портила мне настроение, заводила скандал. Вот, к примеру, однажды вижу, мчится ко мне одна бесноватая и кричит:

— Это ты украла яйцо?

— Какое яйцо? — спрашиваю я.

— А то, которое лежало вон там на столе, и ты его слямзила!

Конечно, мне доводилось красть яйца множество раз, но именно этого яйца я и не видела. Я говорю:

— Послушай, не морочь мне голову, и так тошно, я твоего яйца в глаза не видела!

Та в крик, обзывает меня воровкой, грозит пожаловаться начальству. Я схватила ее и треснула по губам.

На мое счастье, в этот момент появляется Милена, молодая здоровая воровка, и обрушивается на крикунью:

— Пошла ты к чертовой матери с твоим тухлым яйцом! Чтоб духу твоего здесь не было, безмозглая идиотка!

И та переключилась с меня на Милену. Стала орать, что это Милена сперла яйцо, схватила ее за волосы и опрокинула на землю.

Удивленная столь неожиданным нападением, Милена сперва не отвечала, но потом вскочила, схватила идиотку за горло и хотела придушить. Та, чтобы избавиться от Милены, укусила ее за ухо, да так сильно, что отхватила кусочек.

Я ввязалась в драку на стороне Милены. Но сумасшествие придает дьявольскую силу. Мы вдвоем ничего не могли поделать с этой разъяренной психичкой, которая во что бы то ни стало хотела искусать нас.

Прибежали сестра и Фьордализо. Завидев их, я в панике удрала, боясь, что они привяжут меня к кровати. Милену и эту сумасшедшую они растащили за волосы, усмирили и привязали к кроватям. Но так как они продолжали шуметь, то им сделали укол, от которого распухает язык и ты не можешь не только что кричать, но даже дышать.

На другой день снова греюсь на солнышке во дворе и вижу одну, которая идет на четвереньках. Делаю вид, что не замечаю ничего особенного, потому как с психами всегда лучше делать вид, что все нормально. А сама думаю: верно, вообразила себя собакой!

Так оно и было на самом деле. Разница лишь в том, что эта собака искала, кого бы цапнуть. Она спокойно подошла и пристроилась рядом со мной. Я спрашиваю:

— Чего тебе?

Вместо ответа она делает:

— Ам! — и кусает меня в плечо, поскольку я сидела на корточках и плечо приходилось вровень с ее пастью. Укусила она здорово. У меня до сих пор сохранились следы ее зубов.

Но лезть в драку я не стала. Сдержалась. Сдержалась потому, что хотела побыстрее выйти отсюда. Была тут одна, Андреини, которая попала сюда, так же как и я, в наказание; была она совершенно нормальной и даже умненькой, но вечно не давала никому спуску, шумела, требовала справедливости, монахинь поливала поносными словами. За это, когда истек ее срок, накинули еще шесть месяцев, потом еще шесть. Словом, она просидела тут три года.

* * *

Через пять месяцев и восемь дней меня переводят из Поццуоли