Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Примчался Андиривьени. Говорит:

— Нума, ты зачем это сделала? Так нельзя, ты должна вести себя тихо, прилично, ведь мы не желаем тебе худого.

Я говорю ему:

— Хочу выйти отсюда, отправьте меня в госпиталь!

— Завтра отправим, даю тебе честное слово, завтра отправим!

— Ну а пока, — говорю, — отправьте меня в лазарет. Видите, я исхожу кровью!

Черта с два! Явилась надзирательница и силком запихнула меня обратно в камеру.

* * *

Наручники, поезд, охрана. Спрашиваю:

— Мы куда?

Не отвечают. Заключенным никогда ничего не отвечают, заключенный не должен ничего знать. О своей судьбе он ничего не должен знать заранее, всегда после, когда он уже по горло влип. Заключенный — это вещь, простая посылка, которую можно отправить куда угодно. Разве посылке сообщают, куда и кому ее шлют?

Приезжаем, сходим. Вижу надпись на железном щите: «Поццуоли». Соображаю: если это Поццуоли, то, стало быть, тут тюремная больница для умалишенных. Так оно и оказалось.

Меня отвозят в эту больницу, разбитую бомбами и снарядами, с грязными толстенными стенами, битком набитую бабьем.

— Но ведь здесь же психи, — говорю, — а я пока еще в своем уме!

Здесь содержатся женщины, которые приканчивают своих детей бритвами, варят своих мужей в котле, душат родителей чулками.

А мне говорят:

— Нам приказано доставить тебя сюда, и нечего рассуждать!

Для начала меня сажают в одну камеру с некой Астор, которая выкрасила своего ребенка золотой краской и упаковала в ящик, чтобы отправить в подарок римскому папе.

Она меня сразу невзлюбила, видать, я ей не показалась. Она строила мне рожи, мочилась в мою постель. Я на нее прикрикнула:

— Если будешь продолжать, задам тебе такую трепку, что мигом успокоишься! Плевать я хотела на то, что ты психичка!

Она струхнула и мигом нырнула в свою постель. Но стоило мне повернуться к ней спиной, как она начинала строить мне рожки. Я это сразу заметила. Но подумала: «Не стоит злиться. Она ведь того, еще несчастнее меня».

И я перестала обращать на нее внимание, даже когда она строила мне рожки или корчила гримасы. И только когда она собиралась помочиться в мою постель, я предупреждала:

— Смотри, как бы я тебя не прибила.

И Астор в страхе отбегала. Стоило заговорить о побоях, как разум к ней возвращался.

В первую ночь я так и не могла уснуть. Смотрела на Астор, которая смеялась во сне, выкидывая ноги куда-то в воздух, и размышляла о своей горькой судьбе. Думала: «Пожалуй, тут, со всеми этими психичками, и сама тронешься».

Я закрывала глаза, начинала дремать, потом вдруг, разом просыпалась, вздрагивала, сердце бешено колотилось, и я снова видела эту придурковатую с ногами на подушке и храпящую, словно боров. «О мадонна, куда я попала!» — думала я.

Утром у меня прорезался зверский аппетит. Скомандовали подъем. Помыться нельзя — воды нет. Оказалось, что они вот уже шесть дней сидят без воды. Вонища стояла такая, что можно было задохнуться.

Заключенные справляли нужду где попало, весь день ходили немытые, перепачканные. Если же они начинали протестовать, то им давали какие-то пилюли, и они затихали и ходили смурные до самого вечера.

Нас ведут в большую комнату с двумя длинными и узкими столами. Рассаживают и дают цикорный кофе. Некоторых привязывают к скамейкам. Если они начинают размахивать руками, то их обливают холодной водой.

Рядом со мной сидела красивая девица лет девятнадцати, грязная, неприбранная. Воняло от нее нестерпимо. Задыхаясь от этой вони, я не могла сделать и глотка. Отодвигаюсь от своей соседки как можно дальше, в то же время пытаясь не обидеть ее. Но она этого даже не замечает.

Подхожу к одной коротышке, горбатенькой, со связанными за спиной руками. Она просит:

— Покорми меня.

Сую ей кусок хлеба. Она чуть не отхватывает мне палец.

Кричу:

— Осторожно!

А она:

— Я жена полковника, завтра пойду к нему и все расскажу.

Спрашиваю:

— Какого полковника?

А она:

— Дай мне поесть, потаскуха!

После завтрака всех их выволокли на двор, как негодное тряпье; кто сидит привязанным на стуле с дыркой в сиденье, кто прямо на земле, кто стоит, опершись о стену. «Ну, — думаю, — с кем же поговорить? Тут все психи, заговоришь с какой-нибудь — а она возьмет и плюнет тебе в лицо».

Астор разлеглась в глубине двора и косо поглядывает на меня. Она не спускает с меня глаз. Думаю: «Лучше не буду ни с кем заговаривать, пока не узнаю их покороче».

Присаживаюсь и я и стараюсь отвлечься. Думаю о доме, об Эрколетто. От Зины я узнала, что его выпустили, а через месяц снова посадили за какое-то мошенничество. Но за то время, что он пробыл на свободе, он и не пытался меня разыскать. Об этом мне тоже сообщила Зина.

Его сестричка Альба подсунула ему в постель другую, некую Бруну. Ей было двадцать пять, была она бабой красивой, и Эрколетто хотел на ней жениться.

Потом уже, много лет спустя, он мне говорил, что хотел на ней жениться, чтобы забыть меня, так как ему насплетничали, что будто я изменяю ему с неким Рокко. Но это был всего-навсего предлог. Правда заключалась в том, что, узнав про два года тюрьмы, которые я схлопотала, он вовсе не хотел оставаться все это время без женщины. Вот и нашел себе другую. И все дело только в этом.

Я же, пока он сидел в тюрьме, ни разу ему не изменила. Ездила к нему на Сардинию, прочапала там босая целый километр с мешком на плече и сумкой в руке, потная, грязная, под августовским солнцем. «И вот тебе, — думаю, — благодарность!»

Эти думы об Эрколетто неотвязно меня преследовали, и я никак не могла от них избавиться. Так я сидела и размышляла, даже не заметив, что от холода у меня потекло из носу. Пришла в себя, когда потекло за ворот. «Господи, — думаю, — всего полдня потребовалось, чтобы опуститься до уровня этих чокнутых!»

В полдень нас снова приводят в так называемую столовую, сырую, выстуженную сквозняками. Командуют:

— Садитесь и ешьте! — и ставят на столы алюминиевые миски с холодным прогорклым месивом — жалким подобием макарон.

Вижу огромный сосуд, похожий на ванночку, в котором приносят пищу для всех этих психов. Заключенные суют туда свои грязные руки.

Только я хотела заявить, что есть не буду, как вижу, что хватают сидящую напротив меня заключенную и силой принуждают есть. Она тоже отказалась от еды. Тогда я сказала себе: «Ну нет,