Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

— И надо взять! — говорю я. — Иначе потом все будут плевать тебе в лицо, отворачиваться от тебя, поносить. А еще, поскольку люди этого круга мстительны, то тебе нельзя будет и по улице пройти спокойно.

Николина говорит:

— Верно, я так и решила, но хочу, чтобы мне вернули деньги, которые я потратила на адвоката Амаццавакку.

— А я-то тут при чем? — начинаю я сердиться.

— А при том, что ты должна пойти и привести этого старика, отца Наталино. Его ты найдешь на рынке, за прилавком номер двенадцать. Скажешь ему: «Николина хочет с вами поговорить».

Я соглашаюсь:

— Если речь идет только о такой услуге — я с моим удовольствием. Но дальше разбирайся с ним сама. Я в это дело встревать не хочу.

Выступаю в качестве посредника. Прихожу к старику и говорю, что я от Николины.

— У меня такое впечатление, — говорю, — что она согласна пойти на мировую и взять заявление обратно. От вас зависит уладить это дело. Единственно, чего она требует, так это чтобы вы возместили ей деньги, которые она потратила на адвоката Амаццавакку. Она хочет получить свои полмиллиона лир, и делу конец.

Старик говорит:

— Пусть она заберет свое заявление обратно, и я уплачу полмиллиона. А ты будешь свидетельницей, и дело в шляпе.

Свидание назначили в баре на следующий день, в четверг. Я захожу за Николиной, и мы вместе отправляемся в бар, где должны получить деньги и подписать бумагу с просьбой о прекращении дела. Я выступаю свидетельницей.

Приходит в бар и Балокка, старик. Красивый, почтенного вида. Предлагает:

— Может, чего возьмем? Кофейку?

— Нет-нет, — тороплю я, — договаривайтесь побыстрее, и давайте кончать это дело.

Старик говорит:

— Полмиллиона я приготовил, но пусть сперва Николина подпишет эту бумажку.

И с этими словами он вытаскивает гербовую бумагу, в которой сказано: «Я, нижеподписавшаяся Николина Гасперони, заявляю, что обвинение против Балокки Наталино было вызвано исключительно ревностью. Настоящим заявляю, что никогда он не принуждал меня к сожительству с другими мужчинами и не брал у меня денег. Прежнее мое заявление было сделано в припадке ревности».

— А теперь, — добавляет он, — ты, Тереза, должна засвидетельствовать то, что я передал полмиллиона.

— Где эти полмиллиона, — встряла Николина, — я их не видела.

Старик вытаскивает пачку денег. Говорит:

— Вот они, полмиллиона! Но сперва подпиши бумагу, а потом получишь.

Николина подписывает, а ниже ставлю свою подпись я.

Только мы подписали бумагу, как вдруг — бах! — распахивается дверь и входит полиция. Балокка уходит с подписанной бумагой и деньгами. А нас арестовывают.

Отводят в квестуру. Я протестую:

— В чем я виновата? Я же только свидетельница.

И рассказываю, как было дело. Все впустую. Полицейские даже слушать не стали.

В квестуре я вела себя совершенно спокойно, потому как считала себя ни в чем не повинной. В самом деле, разве свидетельство может быть преступлением?

Но нас обеих сажают за вымогательство. А с этой статьей шутки плохи. Пять-шесть лет можно схватить запросто. Но при чем тут я? Я всего-навсего была свидетельницей. Это никак не укладывалось у меня в голове. За простую свидетельскую подпись мне могли сунуть шесть лет!

Эрколетто должен был вот-вот выйти. Ну, думаю, как только он узнает, что я снова в тюрьме, он немедленно меня бросит и заведет другую. И дом мой наверняка растащат. Значит, придется опять начинать все сначала.

Мне эти дома никогда не приносили добра. Больше не буду обзаводиться домом и барахлом. Как только я совью гнездышко, являются завистливые, ревнивые подруги и начинают ахать и охать: «Ах, как мило! Ах, как красиво! Где ты это купила? Какой гарнитур, где ты его отхватила?» Вот и сглазили, чертовы бабы!

А едва я оказываюсь за решеткой, они набрасываются на мою квартиру и растаскивают все до последней нитки. Вернувшись из тюрьмы, я и булавки не нахожу.

* * *

На этот раз мне было в тюрьме совсем невыносимо. Все время думала: за что я тут сижу? Прошло шесть месяцев, а суда все нет и нет.

Я никак не могла смириться с тем, что произошло. Непрерывно ссорилась со всеми, раздражалась.

Больше всего я цапалась с этой проклятой Николиной. Говорила:

— Вот ведь идиотка, придумала тоже! Ненормальная, вот ты кто! Позови хотя бы судью и скажи, что я-то тут ни при чем!

— Да ведь и я не виновата! — возражала Николина.

— Ты меня попросила оказать тебе услугу, я оказала, но разве я требовала чего-нибудь взамен?

— Нет, не требовала, — подтверждает Николина.

— Вот видишь! Ты мне ничего не давала, я ничего не требовала, только чуть помогла тебе. А теперь из-за всей этой чепухи я должна сидеть в тюрьме.

На наш крик прибегает сестра Кармина, та, у которой железный кулак.

— Тереза, заткнись! — прикрикивает она своим жирным голосом.

Я говорю, что срок должна отбывать Николина.

— А заткнусь я только тогда, когда меня будут наказывать за то, что я действительно совершила, а не за то, чего я не совершала.

— Заткнись, бандитка! — прикрикивает на меня монахиня. Она никак не может поверить, что меня схватили безвинно.

Шесть месяцев таких мучений. Я не ела, не разговаривала. Целыми днями валялась в постели и размышляла над горькой своей судьбой. Чем больше думала, тем больше злилась. Думала об Эрколетто, который должен был уже быть на свободе, думала о том, что он сейчас делает.

Передач я не получала, писем тоже. Все меня забыли. Орландо все еще отбывал срок, и я даже не знала где. Я совсем пала духом. Сестры-надзирательницы приходили, открывали окно:

— Тереза, вставай! Не прикидывайся больной! Тебе ведь все равно никто не поверит!

А я вовсе не была больна, просто мне все осточертело, осточертела жизнь.

Подруги по несчастью понимали меня. Иной раз они сами приносили мне покурить. Заходила и Николина, но ее я гнала прочь, не хотела видеть, хотя и знала, что ее обманули так же, как меня.

Лежала с закрытыми глазами, но не спала. Даже ночью не могла заснуть. Я совсем одурела и решительно не могла ничего делать. Вставала к столу, съедала ложку баланды, и снова в постель. Надзирательница поддразнивала меня:

— Свои шесть лет ты получишь, уж будь спокойна! Кто знает, чего вы там натворили с этой проституткой Николиной!

Я говорю:

— Сидеть шесть лет за то, чего я не совершала, я не буду. Скорее наложу на себя руки.

И это не было пустой угрозой. Как-то утром я взяла простыню, разорвала