Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Завелись у нас и частные клиенты. Например, одна женщина, жившая на Париоли. Она скупала у нас белье по самым низким ценам, а потом перепродавала — по ценам самым высоким.

Эта баба с Париоли очень мне не нравилась. К ней мы шли только тогда, когда не было другого выхода. Обращалась она с нами как с собаками, а иной раз еще и поучала:

— Жулики вы паршивые, подонки, почему не займетесь делом, не поступите работать? Вам бы только бездельничать!

Во время наших странствий порой выпадал случай что-нибудь подтибрить. Эрколетто на это не был горазд. Трудилась я. Завидев, например, неохраняемый дом или открытое окно, я приказывала ему остановить машину. Выходила, залезала в дом и выносила то, что можно было унести.

Однажды я украла новенький гоночный велосипед, свежеотлакированный «леньяно». Мы его приладили на крыше нашей машины, и прохожие с завистью его разглядывали.

Нам было очень жаль с ним расставаться. Мы отвели его к скупщику краденого, Массимо, который жил в районе Куадраро. Он предложил нам пятнадцать тысяч лир. Я говорю Эрколетто:

— Нет, пойдем к другому, велосипед стоит наверняка больше.

И мы пошли к другому, Джорджо по кличке Глиста, прозванному так за то, что брюхо у него было набито глистами и сколько он ни лечился — все без толку.

Этот Глиста — уж не знаю, причиной тому глисты или нет — был коренастым парнем, с круглой физиономией, здоровенными ручищами и ляжками и бычьей шеей. Глисты наверняка шли ему на пользу, потому как ему уже было под сорок, а выглядел он моложе меня. Он предложил за велосипед двадцать тысяч, и мы отдали.

С Альбой мы более или менее ладили. Она довольствовалась тем, что мы снабжали дом вином и мясом. Она любила потроха, сердце, мозги, свиные ножки. А еще больше любила мясо и по этой части не уступала хищникам. Но, конечно, всего сильнее любила она вино. Стоило принести вина — и она просто млела. За комнату мы иногда платили, иногда нет. Тут она проявляла полную терпимость.

Муж ее продолжал работать в больнице санитаром. Там он умудрялся подрабатывать, то приторговывая чем-то, то сводничая, то занимаясь еще какими-то махинациями. Он поставлял женщин своим сослуживцам: врачам, санитарам.

По-моему, он делал уколы всем уличным девкам Рима, всех их знал наперечет. Водил он знакомство и с замужними женщинами, незамужними из приличных семей, с вдовами — в общем, бегал за всеми юбками города.

Он ходил к ним делать уколы, втирался в доверие, вынюхивал, выведывал, потом делал разные предложения. Говорил, например: «Есть один человек, который просто сохнет по вас, умирает от любви». И — раз! — организовывает свидание и получает за это мзду.

Этот санитаришка был страшен как смертный грех. В один прекрасный день гнусный этот мерзавец вдруг пристал ко мне. Полез своими ручищами, начал меня хватать. Я говорю:

— Перестань! Или я все расскажу Эрколетто!

Но он плевать на это хотел. Тайком от своей жены продолжал ко мне лезть.

Однажды я не вытерпела и объявила ему напрямик:

— Ты гнусняк, ты мне отвратителен, я тебя ненавижу. Когда б ты еще рожей вышел! А то урод уродом, болван болваном! А ну, прочь!

Вместо ответа он хватает меня в охапку и губами тянется к моим губам. Шепчет:

— Ну, поцелуй меня!

Я кричу:

— Прочь от меня! От тебя разит, зубы у тебя все сгнили, и воняет от тебя пуще, чем от козла.

А зубы у него и в самом деле черные. Для меня же зубы — первое дело. В Эрколетто — могу теперь признаться — я влюбилась только из-за его зубов: белых, чистых, здоровых.

— Да я тебя и за миллион не поцелую! Меня от тебя воротит. Если я тебя поцелую, меня вывернет наизнанку!

И тут этот злобный негодяй закатил мне пощечину.

Вечером я все рассказываю Эрколетто.

— Тебе кажется приличным, чтобы твой зять ко мне приставал?

Эрколетто рассвирепел и устроил ему скандал. Тот — оправдываться:

— Да я пошутил! Нарочно хотел проверить, насколько она тебе верна!

Эрколетто ему:

— Не твое собачье дело следить за ее верностью, уж как-нибудь я сам прослежу!

Альба все это слышала и корчилась от смеха, делая вид, что ничему этому не верит. Однако ночью я слышала, как они ссорились в постели.

На следующее утро Альба глядела на меня волком, Я ей говорю:

— Если ты ревнуешь ко мне, то совершенно напрасно, потому как твой муж меня ни капли не интересует. Муж твой путается с такой-то и с такой-то, таскается к уличным бабам делать уколы, лапает их и частенько спит с ними. А ты ревнуешь ко мне! И еще скажу я тебе, что твой благоверный приставал ко мне не раз и не два и, будь на моем месте другая, она, быть может, и спуталась бы с ним. Но я, наоборот, гнала его прочь. Во-первых, потому, что я уважаю тебя и Эрколетто, а во-вторых, потому, что он вызывает у меня отвращение. Ты уж извини, пожалуйста, но от одного вида твоего муженька меня тошнит. Ты, — говорю, — просто героиня, раз ты отважилась выйти за такого!

Но она не понимала меня и ревновала этого замызгу буквально ко всем женщинам. Покамест он делал все шито-крыто, она не волновалась, но стоило ей чего-нибудь унюхать, как она впадала в несусветную ярость. Но как часто он возвращался домой мертвецки усталый, измазанный губной помадой, а она ничего не замечала!

А вот из-за этой истории со мной они продолжали цапаться. И потому я старалась бывать дома как можно реже. И тем не менее однажды санитаришка, улучив момент, обрушился на меня:

— Брось разыгрывать недотрогу, на тебе же пробы ставить негде!

— Гнусная скотина! — огрызнулась я. — А ты что вытворял в госпитале?

— Я человек порядочный, — оскорбился санитар.

— Ворюга ты, вот кто! А твои жульнические проделки, вымогательства? В этом твоя порядочность? Просто до поры до времени тебе это с рук сходило! Меня вот, стоит мне рукой шевельнуть, хватают и волокут в тюрьму, а ты жулик из жуликов, да вдобавок ко всему еще и подлый сводник!

И еще как пускал он в ход свои вороватые ручонки! Однажды я сама застукала его за этим занятием в загородном доме Испанки, в Ментане, куда мы были приглашены.

Моя подружка Испанка сняла домик за пятнадцать тысяч в месяц. Это была новехонькая