Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Затем в один прекрасный вечер наступила развязка. Уж не знаю как, но Роза дала ей понять, что момент наступил. И если та не пойдет с ней, она может ее убить.

Цыганка была очень молчалива. Ни слова не сказала она в тот вечер. Не спеша доела все до конца, подобрала хлебом остатки и без волнения и спешки пошла спать.

Ее соседка по камере, Винченцина, тоже цыганка, в тот вечер отсутствовала. Вместо Винченцины приходит Роза, нарядная, в новом платье, в бусах, волосы мытые, прибранные, напомаженная, благоухающая.

Но цыганка, вместо того чтобы открыть ей дверь, запирает ее да еще придвигает к двери свою постель, чтобы та не могла открыть. Роза была сильная и стала нажимать на дверь, та держала изнутри. Все заключенные, которые были в курсе дела, куда-то испарились, оставив Розу с цыганкой одни на один.

В этот момент появляется монахиня, и Роза вынуждена была вернуться в свою камеру и выждать момент, более подходящий для атаки. Цыганка попросила разрешения спуститься в прачечную под предлогом, что забыла там обручальное кольцо. Монахиня, доверявшая цыганке, разрешила. В камеру цыганка не вернулась.

Произошло это в тот, а не другой вечер по чистой случайности. Могло произойти и раньше и позже. Цыганка знала, что час расплаты неизбежно наступит, и подготовила бегство.

Роза была единственной в тюрьме, кто об этом не знал. Все другие знали о готовящемся побеге, хотя и не были в курсе подробностей. Цыганка заранее набила гвоздей в окружавшую тюрьму монастырскую стену, взобралась по ним и спрыгнула на другую сторону. Спрыгнула она с высоты десяти метров, и непонятно только, как это она осталась жива. Впрочем, она была гибкая, как кошка.

На следующий день все с ухмылкой поглядывали на Розу. Но лицо ее было совершенно невозмутимым. Как всегда, она весело и с аппетитом поела, пожалуй, даже с большим аппетитом, чем обычно. Мы даже заподозрили ее в том, что это она организовала побег.

Роза болтала, смеялась, орудовала кухонными кастрюлями. Все ожидали какой-нибудь яростной вспышки, воплей. Ничего подобного. Она была спокойна и общительна. Мало того, она даже стала демонстративно приударять за одной новенькой — двадцатидвухлетней девицей, арестованной за наркоманию.

Так продолжалось три дня. На четвертый ее прорвало. Она была уже не в силах разыгрывать комедию дальше. Однажды утром мы слышим из ее камеры крики — будто при родах.

Все сбегаются. Роза катается по полу, бьется головой об стену, ее рвет. Пришла монахиня. Спрашивает:

— Роза, что с тобой?

Роза стонет:

— Умираю! Чем-то отравилась, умираю! Ой, не могу! — И слезы из ее глаз катятся градом.

Роза была такой ловкой комедианткой, что все и вправду поверили, что она отравилась. На самом деле это была любовная отрава, и я сразу это усекла. Просто отрава эта подействовала с задержкой, как запоздалая буря, и эта буря продержала ее в тюремном лазарете целых восемь дней. И хотя, по мнению врача, у нее ничего не было, она все эти дни умирала: была бледная-бледная и с трудом дышала.

В другой раз я ни за что ни про что чуть было не получила удар ножом. Дело в том, что в тюрьме ревность и зависть значительно сильнее, чем на свободе, и там из мухи мигом делают слона.

У нас была одна счастливая парочка, две бабы. Обе сидели за убийство. Одна убила собственного отца за попытку соблазнить ее, другая — зятя, из-за денег.

В остальном обе были симпатичные женщины, тихие, безобидные. Никто их никогда не слышал. Одну звали Марией, другую — Венериной. Было им примерно лет по двадцать восемь.

Мария и Венерина были неразлучны: вместе ели, вместе спали, вместе гуляли, вместе работали. Ну, словно близнецы. Разговаривали они мало, никогда не ссорились. Вели себя тихо и незаметно.

Однажды, уж не знаю с чего, приходит ко мне Венерина и предлагает сигарету. Говорит:

— Хочешь покурить?

— Спасибо, — говорю, — ты что, получила передачу?

— Да, — говорит, — это Мария получила от матери.

— Интересно, — говорю, — Мария укокошила своего папашу, а мать шлет ей передачи?

— Мать рада, что она убила отца, она вполне согласна с дочерью.

Курю сигарету. О Марии даже не думаю. Сочла, что она не вышла на прогулку из-за недомогания. Тому, что они не вместе, я не придала значения, хотя ни до, ни после такого не случалось.

Венерина, уставив на меня свои зеленые змеиные глазищи, тараторит и тараторит. Мне она показалась, правда, несколько возбужденной, но я подумала: мало ли чего бывает.

— Знаешь, как я убила своего зятя? — спрашивает она.

— Нет, — говорю, — не знаю.

При этом я еще слегка удивилась, так как в тюрьме не принято рассказывать о своих преступлениях.

— Взяла я малепеджо и, когда он наклонился, чтобы достать воду из колодца, стукнула его по башке.

Я спрашиваю:

— А что это такое — малепеджо?

— А это такой ломик, который с одной стороны заострен, а с другой еще острее. Им каменщики ломают стены. Мой зять был каменщиком.

Я допытываюсь:

— А на кой тебе понадобилось убивать зятя этим малепеджо?

— Я убила его за то, что он содрал с меня два миллиона за женитьбу на моей сестре.

— Откуда у тебя взялись эти два миллиона? — спрашиваю я.

— Я работала как вол, стирала за плату; за свою жизнь я перестирала больше белья, чем электрическая стиральная машина. Работала по четырнадцать часов в сутки и все, что зарабатывала, отдавала этому зятю, чтобы он женился на моей сестре, которая была от него брюхата, а без денег они не могли пожениться.

— И за сколько времени ты сумела скопить им деньги на женитьбу?

— Два года я работала, — рассказывает она, — сестра родила за это время сына, успела отнять его от груди, и тогда только они поженились. Договор же с зятем мы заключили такой: женившись, он постепенно возместит мне эти два миллиона, откладывая из своих заработков. Но никаких денег он мне не вернул. Мало того, он еще требовал, чтобы я оплачивала дом, который они снимали с моей сестрой. Он мне сказал, что если я люблю сестру, то должна помогать ей, так как он не может ее содержать на свой заработок. Стороной я узнала, что на работу он то ходит, то не ходит, всем похваляется, что живет на мои средства, что он спутался еще с одной женщиной, женой каменщика, своего приятеля, и