Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

мне как-то разом вернулась любовь к Либеро, которого я так почти даже не вспоминала. «Странно, — думала я, — вот так взять ни с того ни с сего и погибнуть? Как это с ним случилось такое?»

Брату моему было всего двадцать шесть лет. Он недавно вернулся из Индии, где очень настрадался. Семь лет он провел в плену. Там он очень болел, мучился от голода. Кормили их в этом концлагере от случая к случаю, зубы у него были испорчены напрочь. Об этом я и думала, пока улитка-поезд полз в Анцио. Вот уж досталось бедному брату на его веку!

По приезде в Анцио я застала в сборе моих плачущих братьев и причитающих земляков. Нелло выбегает мне навстречу и, обнимая, говорит:

— О боже, сестренка, Либеро задавило поездом!

— Знаю, — говорю.

— А ты знаешь, что он сам бросился под поезд? — спрашивает Нелло.

— Нет, этого я не знала, — говорю я.

Нелло тянет меня в комнату.

— Пошли, взгляни на нашего Либеро, теперь его немного подштопали и он выглядит почти целым.

Поезд разрезал его на четыре части. К похоронам их сшили. Он был весь перевязан бинтами и походил на мумию. Он был бел, как бумага, лоб в черных подтеках.

Глядя на покойного, я причитала:

— Мы росли с Либеро, и он был самым лучшим из братьев. В двадцать лет он отправился на войну. Когда я выходила замуж, он единственный дал мне денег, чтобы выправить нужные бумаги. Отец не пожелал дать ни одной лиры, а вот Либеро поделился последними грошами. Он был хороший, и вот он умер. Так уж по-собачьему устроен мир!

В первую ночь мы с Диной пошли спать к Нелло, который всегда был ко мне добр. Он сказал:

— Для тебя: в моем доме всегда найдется местечко.

Он принес и поставил две кровати: для меня и для Дины. Дома были дети и была Лина, ставшая хозяйкой. Мы помирились. Но через два дня я не выдержала и ушла.

Дина решила вернуться в Рим из-за Мими, который ее ждал. Я осталась и ушла спать к отцу и Дылде Дорэ. Там я узнала, почему Либеро бросился под поезд.

Дылда Дорэ рассказала:

— Знаешь, Тереза, он заперся дома и послал меня за своей невестой, той, с которой был обручен еще до отправки в Индию.

Я спрашиваю:

— А кто эта невеста?

— Не знаю, — говорит Дорэ, — какая-то местная девчонка, которая, не дождавшись его возвращения, вышла замуж за другого.

— Словом, — рассказывает мне Дорэ, — он послал меня за ней, они заперлись, и Либеро сказал ей: «Вот тебе твои фотографии, ты меня не дождалась, и я тебе их возвращаю». Быть может, он был влюблен в эту девчонку, не знаю. Так или иначе, но с тех пор с ним случилось помрачение, здраво он уже не мог рассуждать.

Но я сразу поняла, что она рассказывает чепуху. Порасспросив, я докопалась до истины. Либеро вернулся из Индии подавленным и грустным, начал работать. Но все, что зарабатывал, должен был приносить Дылде Дорэ. Он продавал рыбу, и весь доход оказывался в ее кармане. Радости от работы он не видел.

Дома ему отвели мрачную каморку, где стояла одна жалкая кроватка, как в больнице. Это был совсем новый дом, так как старый был разбомблен. А потому у него не было даже удовлетворения оттого, что он живет в отчем доме, где вырос. Он нуждался в уйме вещей, нуждался в человеке, который бы его пожалел, а вместо того повстречал Дылду Дорэ, заставлявшую его гнуть спину, поносившую всех нас. Она, к примеру, говорила ему: «Вот отца твоего все бросили, никто не захотел ковыряться в земле, и он должен был ее продать по вине твоих братьев; все они разбрелись из дому и оставили его одного, и все из ненависти ко мне, а я им, так их перетак, никогда не делала ничего плохого». Короче, всей этой руганью да наветами она доконала его.

Потом Либеро перебрался к брату Элиджо, и тот ему сказал:

— Отец твой — позор семьи, он женился на этой змее, пригрел в доме свояченицу и с ней тоже крутил любовь; твоя сестра Тереза удрала, сидит в тюрьме; другой брат, Орландо, тоже сидит за мошенничество и убийство немца; Ириде вышла за американца и укатила с ним. Словом, в доме все кувырком, и все через эту стерву Дорэ.

Дорэ упрекала его за то, что он якобы мало работает. Отец был болен, почти впал в детство, семьи не было, с невестой дело разладилось. Либеро все обрыдло, и он покончил с собой.

Отец мой был крут, просто дикарь какой-то; нас он всегда порол и колошматил. Но когда он увидел своего сына мертвым, он был потрясен. Он рыдал, как ребенок. Дорэ стояла рядом и не знала, что сказать. Стояла и смотрела, как он плачет. Я тоже смотрела на него, потому как никогда не видела его плачущим; он не плакал даже тогда, когда умерла моя мать.

По вечерам я ужинала с ними в этом холодном доме, и мне было ужасно тоскливо. Через несколько дней мне все осточертело. Я попрощалась с ними и вернулась в Рим.

В Риме я никого не застала. Дина уехала с Мими. Испанка тоже куда-то укатила. Другие друзья карманники, с которыми можно было бы работать, будто испарились. Я была без гроша в кармане, не могла заплатить даже за чашку кофе. Думаю: «Что же теперь делать?» И на память пришли слова Нелло, которые он любил повторять: «Лучше честно работать служанкой, чем воровать!»

Ищу место прислуги. Нахожу мигом, потому как прислуга нарасхват, особенно за грошовую плату. А я, без всяких рекомендаций, с тюремным штампом в удостоверении личности, и не могла требовать много.

Поступила я в семью торговца фруктами. Семья состояла из мужа, жены и троих детей. Была там еще теща. Мне платили шесть тысяч лир в месяц. В мои обязанности входила стирка, мытье посуды и полов.

Хозяйка оказалась довольно покладистой бабой. Дома ее никогда не было видно. Всем заправляла теща. Она не спускала с меня глаз, не позволяла выходить из дому. И все время заставляла мыть, стирать, полоскать. Я напяливала передник и скребла пол, стены, двери, тарелки, стирала белье, простыни, все на свете.

Окна я должна была мыть каждый день. «Помой здесь, протри там!» И я мыла, протирала. С едой было туго. Мясо ели только хозяева. Мне перепадал лишь суп да сыр.

Я недоумевала: подумать только! Хозяева