Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— В трест, — сказал, глядя в ветровое стекло.

Шофер недоуменно посмотрел на него.

— В этот, как его… новый трест по рисоводству, — пояснил Кондрашов. — На проспекте Космонавтов.

— Главрис, что ли?

— Не знаю, как он правильно называется.

— Поищем, — пообещал шофер.

Светило солнце. Шеренгами вдоль улицы стояли дома. Шли люди. На перекрестках деловито мигали светофоры. А Харитонова уже не было.

Шел апрель. Вот-вот распустится листва на деревьях. Сначала на тополях. Потом на акациях. И после уже на дубах, на карагачах. В Знаменке отсеялись, пожалуй, закончили посадку овощей. Готовятся к сенокосу. А Харитонова нет. И не будет его. Совсем. Только память. Как же так?..

16

— Понимаешь… пусто кругом! Живу как в чужой стране, — пьяно говорил Кондрашов. — Все с виду есть: земля, воздух, люди, да не мое оно — как-то рядом, сбоку…

Подперев ладонями подбородок, Ильяс смотрел на бледное лицо своего друга. Вспоминал, как на четвертом курсе института бегала за Кондрашовым Светлана Томина. Не бегала — убивалась! Красивый он был парень. И сейчас красив. Что-то жило в нем цепкое, смелое, твердое. Удивительно, что такой человек может раскиснуть. А раскис.

— Этот Балясов…

— Брось о Балясове, — сердито перебил Ильяс. — И не в нем дело. Он встретился тебе, когда ты сам по себе уже попер не туда, куда надо. Не могу поверить, чтобы так дошел. Не люблю, когда распускают слюни!

Кондрашов вздохнул.

— Бабой стал, — добавил Ильяс. — Не женщиной, а бабой. С работы тебя снимать нельзя, из партии исключать нельзя, надо все время гладить по головке. Ты живи так, чтобы было за что гладить! Живи, какого черта куролесишь? Работу надо — иди к нам, найдем что-нибудь.

Кондрашов поднялся. Провел ладонью по щеке:

— Ладно. Спасибо тебе…

— Обиделся! — Ильяс потянул его за рукав. — Сядь. Я тебя понимаю, ясно? Помочь надо — помогу. Деньги нужны — дам. Работа нужна — найдем. Ну, умер твой Харлампиев…

— Харитонов.

— …Харитонов, ясно. Больно, понимаю. Зол ты на Балясова, ясно. Жена в деревне, сам здесь. Настроение паршивейшее. Что прикажешь делать? Веревка нужна? Дам. И место покажу, где повеситься!.. Вот что: не будь ты моим другом, я не сказал бы тебе этого. Ты инженер, коммунист, хотя временно и без партийного билета. Не в билете дело, в совести, в том, как ты мыслишь, что делаешь. Мне стыдно за тебя, Владимир. Понимаешь? Стыдно! Какого черта ты уехал в деревню, болтаешься, скулишь, изображаешь мученика. Секретарь комсомольской организации факультета, активист — куда все делось? Не могу я, не умею понимать такие вещи. Хочешь руку — вот она, — протянул ладонь. — Бери. Не хочешь — делай как знаешь. Надо работать, выбросить из головы все лишнее: работать и жить, ясно?

— Пойду, дочь у меня в детсаде.

— Восьмой час вечера, какой теперь детсад — все закрыто!

Кондрашов посмотрел на часы, вздохнул.

— Тебе надо проветриться, определенно. На север куда-нибудь, годика на два, чтоб голова остыла. В Братск. Или в Якутск.

Налил чаю. Пододвинул чашку:

— Пей чай, если водку не умеешь пить. С двух рюмок раскис… Пей, да провожу тебя домой. Мне завтра в командировку ехать.

— Сам пойду, — отмахнулся Кондрашов.

— Знаю, дойдешь. А я проводить хочу…

Ильяс обрадовался, когда Кондрашов зашел в трест, разыскал его. Посочувствовал его горю. Он не знал Харитонова, и, возможно, сочувствие его не было столь глубоко душевным, как ожидал Кондрашов.

— Пей чай, заварки подлей побольше, чтобы хмель выбить. Пей, и пойдем. С молоком будешь или каймак принести? Помнишь, учил тебя в институте чай с каймаком пить? Забыл поди. А курт помнишь? Прекрасная штука, когда не было денег на конфеты. Все забыл, бессовестный.

Выпил чай. Взял папиросу. Неожиданно предложил:

— Что ты завтра делаешь? Страдать будешь? Поедем со мной в степь!

Кондрашов усмехнулся: чего бы ради ехать в степь! Но Ильяса увлекла мысль хоть на сутки рассеять друга:

— Я заеду за тобой, ясно? В семь утра. Или в шесть.

— Никуда я не поеду.

— Заеду, ясно? Я тебе такую степь покажу — ахнешь! Ковер персидский на земле на сотни километров, черепахи, тушканчики, а небо — не передашь словами: хрусталь! А воздух… ни в Крыму, ни на Кавказе не найти такого. В шесть, ясно? Вставай, пойдем.

По пути к дому Ильяс еще раз напомнил, что утром заедет, Кондрашов пропустил это мимо ушей: никуда он ехать не собирался. Завтра пойдет к Абрамовичу, попросится в рядовые прорабы, хватит тянуть волынку. Со временем все образуется. Приедет жена, наладится жизнь.

Во дворе сидели четверо мужчин за дощатым столом на одной ножке, вкопанной в землю, забивали «козла». Костяшки домино с отчаянным стуком бились о доски, подползали под рукой к другим костяшкам, и чей-то поочередно радостный голос кричал на весь двор: «А я так вот!..» Пройти незамеченным мимо игроков не удалось, отец жены окликнул:

— Иди, Володька, подмени Супруна, весь вечер проигрывает!

Сказал весело, значит, сегодня выигрывает, в настроении. Игру в домино Кондрашов не любил, потому ответил, что хочет отдохнуть. Но отец не унимался. Кондрашов подошел. Встал немного в стороне, чтобы не заметили, что он выпивши.

— Садись, Володька, — кивнул отец, сгребая костяшки в кучу. — Мне уже надоело, с обеда шпарю. Садись, покажи класс пенсионерам.

— Я плохой игрок, — отшутился Кондрашов.

— Тогда пойдем домой, ужинать пора. Письмо там тебе от Александры.

Жена писала, что скоро будет дома, скучает по городу, по знакомым. Дела у нее идут хорошо, только скучает без Майи. Купила шерсти на платье, цвет — весенняя болотная зелень. Шить будет дома, в колхозе нет хорошей портнихи. Класс, судя по отметкам, выйдет передовым за учебный год. О Кондрашове часто спрашивает Семен Фомич, бывший бригадир. И конюх Терентьевич. Вечера Саша проводит за проверкой тетрадей.

Письмо как письмо, обо всем понемногу. Только конец вызвал интерес. Балясов извинился перед Сашей, что был груб с Кондрашовым. Просил узнать, не намерен ли Кондрашов вернуться в колхоз, предстоят кое-какие работы. Разве жена сама не могла сказать председателю, что теперь поздно толковать, пусть Балясов сам строит! И чего ради снова ехать в Знаменку, если Саша вернется в город!

— Ну, ты как думаешь теперь? — спросил за ужином отец.

— Завтра пойду устраиваться.

— Куда?

— Поищу что-нибудь.

— А наметки какие?

— Пока ничего. Посмотрю.

Мать слушала настороженно, старик мог в любую минуту выбросить фокус — нагрубить ни с того ни с сего, сказать что-нибудь обидное. Кондрашов все еще был немного пьян, потому не замечал, что отец тоже под градусом.

— Да, сорвался ты, что лист с дерева, — сказал отец. — В твои годы… — не договорив,