Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Понятно: не так жили, не так пили, не так любили и работали, докончил про себя Кондрашов. Отец частенько говорил: в наши годы, бывало… Так годы-то те ушли, они были другие, те годы. А дальше будут совсем не похожие на нынешние.

— Налей нам, мать, с ним по рюмке, — вытирая руки о салфетку, сказал отец. — По одной, и точка. Вторую не попрошу.

— На ночь-то к чему?

— Для сна полезно, — ответил отец.

— Тебе бы только…

— Не бубни! На трудовую пенсию пью, налей. Не каждый день с зятем толкую. — Увидел, как она пошла к буфету, кивнул: — То-то!

Выпил махом, чмокнул, понюхал кусочек хлеба. Откинулся на спинку стула, повел плечами. Седые усы зашевелились.

— Помню, под Збручем, — заговорил, прикрыв глаза, — выехал перед строем наш комполка Заремба. Привстал на стременах и говорит: «Драгоценные мои товарищи и братья конармейцы! Вырвем жало у белой гадюки, загоним в гроб гидру капитализма! Аллюр четыре креста!»

— Два, говорил раньше, — сказала мать.

— Не мешай!.. Два, рысь, ничего ты в этом не смыслишь. Перебила только. Вечно дернет тебя нос сунуть…

Отодвинул пустую рюмку, зная, жена больше не нальет, хоть рассказывай не только о конармии, даже о встрече с самим пророком Ильей, под Збручем или в Замостье, где каждый конник не раз имел возможность сложить голову, увидеться лично с господом богом. Вздохнул. Повел седыми бровями, хмуро вдруг:

— Завтра устраивайся, хватит шалопайничать. И не спорь с начальством, не лезь на рожон.

— А если начальник дурак? — думая о Балясове, возразил Кондрашов.

— Ты только умный! — вскинулся отец. — Не успел из яйца вылупиться…

— А если все же дурак? — повторил Кондрашов. — Бывают же дураки хоть один на сто умных?

— …поживи, потом учи других!

— Ты ответь на вопрос! — рюмка была лишней, мать видела.

— Ты всегда считал себя самым разумнейшим, а к чему привел ум? Зазнался, никого не в счет, сам себе начальник на земле. Я давно Александре говорил насчет тебя, предсказывал возможное!

— Прицепился! — вмешалась мать. — Пошел своим аллюром!

— Ты молчи! — сердито взглянул на нее отец. — Не твое дело. Ты тоже хороша, все поддакиваешь, а он и крутит! Я дочь двадцать лет берег, воспитывал, не затем, чтоб какому-то встречному-поперечному отдать. Жила бы теперь со своим капитаном, за милую душу…

— Заболтался совсем, пес старый, — перебила мать. — Чего несешь?

— Знаю, что несу, — спохватился отец.

— Когда ты его видел? — не называя фамилии, спросил Кондрашов, понимая, что разговор шел о Макарьеве. Он не раз слышал о нем, привык, но то, что Макарьев стал капитаном, не знал. Значит, старик встречал его.

— Когда ты его видел? — повторил Кондрашов.

— Не помню уже, — отмахнулся отец.

— Врет он все, — сказала мать.

— Нет, не врет, — проговорил Кондрашов. — Я тоже кое-что знаю, — хотя ровным счетом ничего не знал. — Ладно, — поднялся, — покурю.

Вышел на крыльцо, достал папиросу, прикурил. Оперся плечом о стену, рядом с окном кухни. Услышал сердитый голос матери: «…языком, как помелом… что ребенок, никакого размышления…»

Значит, Макарьев уже капитан, подумал Кондрашов. Знает ли о том Саша? Может, отец сказал, иначе как знать. Когда старик его видел? Откуда Макарьев появился опять, он куда-то уезжал… А ну его к лешему. Завтра к Абрамовичу, на любую работу. Напрасно прошлый раз не согласился, испугался разговоров, статьи, сбежал со стройплощадки. А что изменилось за полгода? Ровным счетом ничего!

Отец уже спал, когда Кондрашов вернулся в дом.

Утром он не сразу понял, кто стучит, почему мать будит его, велит подойти к окну.

Заехал Ильяс, как и обещал — в шесть. Ждал в коридоре, пока Кондрашов упирался, пока собирался. Вышел недовольный — не выспался. Голова шумела, утренний рассвет казался мятым, серым, как перед дождем. Отчего-то немела правая рука, видно, отлежал, во рту было погано. Ко всему забыл папиросы.

Ильяс, похоже, не замечал плохого настроения Кондрашова. Рассказывал, что собирается в Москву, на совещание по орошаемому земледелию. Миллионы гектаров земли пустуют со времен сотворения мира, воду ждут. Дай воду — что угодно сей, все вырастет. Поливное хозяйство — стопроцентная гарантия урожая. Трест уже освоил сорок тысяч гектаров, да это капля в море, по сравнению с нетронутой пустошью! Так что дел впереди лет на двадцать, а то и на пятьдесят. В этом году четыре новых совхоза строятся, в следующем еще восемь будет заложено.

Кондрашов молчал. К счастью, шофер оказался курящим. После первого глотка дыма Кондрашов почувствовал облегчение, а когда остановились у сельского ларька, выпили по кружке пива, дела, казалось, совсем наладились. Рассвет стал ярче, сочнее, степь уже не лежала пустынной, мертвой. Большие алые тюльпаны выбегали из дали полей прямо к полотну шоссе.

Завтракали в небольшом селе, протянутом двумя шеренгами справа и слева от шоссе. У каждого дома буйно зеленели кусты сирени, гордо поднимая букеты цветов, весь воздух был пропитан сиреневым ароматом. Казалось, что и шашлык, и манты пахли сиренью, и чай был заварен на цветах сирени.

— Здорово, а? — спрашивал Ильяс.

— Что они, государству ее сдают, так много насадили?

— Для красоты, чудак! — обиделся Ильяс. — Раньше здесь голая степь была, несколько юрт стояло. Теперь село. Богатый овцеводческий колхоз. Клуб видишь? — кивнул на здание, около которого они завтракали под брезентовым навесом. — Ты же знаешь, как появляется новое, сколько надо трудов, чтобы так вот, в голой степи, выросло село! Ни одной камышовой крыши: шифер, железо — видишь? Оцени, путник, по достоинству людей и время.

— Ты меня учишь школьной азбуке, — усмехнулся Кондрашов.

— Я вижу в этом нужду, — в тон ответил Ильяс.

— Тогда считай, что начальное образование окончено: все ценю и понимаю.

— Там вон, — показал, — артезианская скважина. А на выезде, слева, вторая. Четыре кубометра воды в минуту. В сутки, — вскинул голову, словно множа на чистом листе голубого неба минуты на часы, и тут же выдал расчет: — пять тысяч семьсот шестьдесят. Река! На хозяйственные нужды, на водопой скоту, на полив огородов и полей — на все хватает. А вода? Диетическая! Скажи спасибо шашлычнику, рано открывшему свое заведение, иначе мы проехали бы мимо и ты ничего не узнал бы об этом колхозе. Пей чай, после шашлыка полезно.

Налил пиалу себе, Кондрашову, шоферу. Понюхал чай, попробовал глоток. Щурясь от удовольствия, сказал:

— Индийский!

— Оцени, путник, по достоинству сей благородный напиток! — проговорил Кондрашов.

— А ты как думал? — немедля отозвался Ильяс. — Теща осталась в городе, в дороге нас могут угостить любым пойлом.

— Когда торговая организация теряет чувство ответственности перед клиентурой, — согласился Кондрашов. Незаметно хорошее настроение Ильяса передалось и ему. В самом деле, в степи встретилось