Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

Я помылся, лег на диван. Уперся взглядом в березки. Стал представлять стрелку. Мы стреляем – все падают. Хороший расклад. Они стреляют – мажут. Тоже хороший. Попадают в Ваню – плохой. Попадают в меня… Начинаю заново.

Слава вернулся один.

– Иван Дмитриевич в машине спит. Велел тебе трогаться, как только будешь готов, – и отдал ключи от машины.

– Спасибо за обед.

– Смотри не сдохни там, в Ялте, – улыбнулся мужичок.

– Почему в Ялте?

Я сел за руль. Ваня тихо лежал на заднем сидении и смотрел в серый потолок. Сколько, интересно, он выжрал? Я достал карту из бардачка, отмерил и подумал: «С Богом». Шел второй день нашего необычного путешествия. Я тронулся и уже только на трассе понял, какая жесть лежит на заднем сидении.

– Сколько тут лошадей, Заборов?

– Двести тридцать пять.

– Они привязаны к нам и несут нас на поле боя!

Потом он затих, но ненадолго.

– А ты когда-нибудь думал, что мы богатыри современности?

– Не доводилось.

И так часов шесть. Откуда я мог знать, что Ваня вмазался? Он, должно быть, сейчас в отпуске от беременной жены, и это не менее важно для его «я», чем дело. Три раза он просил подобрать с обочины девушек и три раза называл их русалочками, а меня холопом, за то, что не останавливался. На самом полуострове он вдруг уснул – минут на двадцать, а проснувшись, пришел в себя, сожрал каких-то таблеток, сбегал в кусты и пересел на переднее сидение.

Мы взяли курс на татарскую деревню у подножия какой-то горы. Ваня, как оказалось, хорошо знал Крым. Я здесь был впервые. Было тепло, это где-то плюс десять, шел ливень, и мы ехали к татарам на бараний суп.

Утро третьего дня началось нехорошо. Еще во сне я слышал слово «хречка», «хречка», «хречка». Последовало два выстрела.

– «Г»!!! Четкое «Г»!!!

С одной стороны Иван, с другой – группа туристов-дикарей, которые некстати устроили ревизию продуктов рядом с нами. Нервы на отходняке у Вани, видать, сдавали. От залпа в воздух туристы собрались на очень скорую руку и растворились. Облака плыли по земле, гору я так и не увидел. Старый татарин принес нам еще по тарелке шурпы.

– Едем в Мисхор. Там лежим до вечера. Ночью на раскопки.

Иван есть не стал.

На автовокзале мы сняли у мужика дачу за двадцать долларов.

– Паспорта покажете?

Сам спросил, сам засмеялся.

– Ладно, – в ответ на молчание отдал ключи и ушел в единственный продуктовый.

Веранда смотрела на парк. Зеленая липа росла прямо перед домом – скорее хижиной, сколоченной из выброшенных досок и листов ДСП, местами – явно ворованный белый советско-школьный кирпич. Дождь закончился. После позавчерашнего Смоленска былоприятно видеть зеленый цвет. Ваня осмотрел дом и остался доволен, его настроение налаживалось.

– Пойду на второй, полежу перед работой. В десять разбуди.

Мне очень не хотелось оставаться в этот день наедине со своими мыслями, но выбора не было. Два часа дня. Я, в идиотском спортивном костюме, спустился к проселочной дороге. Перешел ее и прогулялся по парку. Крым. Зима. Ни души. Вышел я, не планируя, на все тот же вокзал и завернул в магазин. Хорошо, что тогда все брали доллары. Сейчас уже не увидишь такие купюры, как единичка, пятерка, двадцатка. Бутылка портвейна. Колбаса, открывалка, перочинный ножик, «Честерфилд» – и все у одной тетки, и все за пять долларов.

Когда я вернулся, на нашей террасе сидел молодой паренек – лет двадцати, наверное, может, чуть постарше. Обычный парень. В брюках и мохеровом свитере. Голубоглазый. По виду из работяг.

– Ты дачей не ошибся? – я сел напротив и стал выгружать купленное на пластмассовый белый стол.

– Да нет вроде. Мне мужик на автовокзале сдал комнату.

– Вот гад, а я понял, что он мне всю дачу сдал.

– Он сказал, что москвичам первый этаж сдал, а на втором две комнаты свободны, выбирай любую, мол.

– Ладно. Заборов, – я протянул руку.

– Дима, – обрадовался парень.

– Один?

– Нет, мы с женой, она вечером из Ялты приедет. У нее там родители живут.

– Чего в такую погоду приехал?

– А чего, в Днепропетровске лучше, что ли? Да и пить там уже все начали. Достало.

– А… Портвейн будешь? – я откупорил бутылку и протянул Диме.

– Если только чуть-чуть, а то жена…

И сказав это, он залпом отпил треть. Мы закурили. Я был рад, что вот так запросто получается потрещать с человеком ни о чем. Я завидовал немного тому, что ночью, когда он заползет на свою жену, мы с Ваней будем бог знает где или не будем.

– А чем занимаешься дома?

Бутылка была допита. Атмосфера располагала к пустой болтовне.

– Наш завод закрыли семь месяцев назад, и мы с женой и мамой делаем домашнюю колбасу.

– И что, втроем ее едите?

– Да нет, – засмеялся парень – мы делаем много, а в субботу и воскресенье я ей на рынке торгую. Мама еще подрабатывает консьержкой в одном доме, там…

Он махнул рукой – в сторону того самого дома, видимо.

Как появился Иван, я не услышал, но он стоял в шаге от Димы за его спиной и держал палец у рта. Я, как ни в чем не бывало, потянулся за очередной сигаретой, но сердце отчего-то забилось. Вдруг Дима вскрикнул. Ваня тут же заткнул ему рот и стал бить по спине. Я не сразу понял, что бил он ножом. Дима смотрел на меня с ужасом, а я курил и понятия не имел, как мне себя в данный момент вести. Ваня пырнул раз десять, не меньше. Он вытащил из паренька нож, вытер сорванным липовым листком и, сложив, убрал в карман дубленки. Дима повалился лицом на стол. Светло-серый свитер сделался мокрым и черным.

– А ты чего пьешь-то? – Ваня недовольно посмотрел на меня. – Пошли в машину.

В интонации чувствовался приказ.

Я никогда не убивал простых людей и никогда не буду. Мы ехали молча. Я думал о Диме и о том, почему у нас не принято ни о чем спрашивать. Даже после рабочих мокрух чувствуешь себя как с похмелья, но если после водки с вечера утром пьешь еще немножко водки, то после дела обязательно тянет сделать что-нибудь хорошее: помочь бабушке или на ремонт церкви отстегнуть. Ваня съехал на обочину.

– Выйдем прогуляемся.

Забыв про Диму, я вдруг подумал о себе, и колени стали как будто