Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

Она стремительно опьянела и заводила пальцем по Бориной руке. Еще она беспричинно посмеивалась похабным смешком, что в прежние годы оттолкнуло бы юнкера, но то была сытость. Сейчас иначе. Смеялась она в руку или в кулачок, держа его все время у рта, как часто делают чахоточные. Но причиной, ему показалось, был темный зуб в верхнем ряду. Он был мельче прочих и сидел глубже, из-за чего казался темным, хотя был равнозначно белым.

– Вы проводите меня? – утвердительно спросил Боря.

Она в очередной раз хохотнула и встала первой.

Тот, кого она считала Заборовым, показался ей странным. Он как будто забыл о ее присутствии, заметался впотьмах и успокоился, когда нашел под креслом то ли чемодан, то ли саквояж, вытащил наспех тряпку, прощупал ее и только после сел на широкий подоконник и выдохнул. Когда Борины глаза привыкли к темноте, он обнаружил, что Роуз или Элен сидит на краю кровати, задрав подол к животу. Обувь оставалась на ней.

– Вот, – сказала Ксения и впервые за ночь не рассмеялась, а даже, наоборот, смутилась.

Радзивилл встал и шагнул навстречу.

– С вас будет двадцать рублей и червонец дяде сторожу.

Так вот как хаос развязывает красным руки. Где же его былое благородство? Где совесть? Ведь может же просто так ей дать денег? Конечно, может. Сказать: «Ну перестань, не надо этого». Закутать ее обратно в платок, растрясти спящего портье и достать во что бы то ни стало липового чая для девочки и сахар… Когда она ела сахар в последний раз? Он мог все. Но убийство Заборова вызволило его из заключения в богобоязненности, в котором он отбывал жизнь. Все несерьезно. Все одноразовое. Все просто. Ее «вот» напомнило Тоню и Тонин хлеб, приносимый ему втайне, будто ворованный, и то, что зрело для Тони, вылилось в чахоточную девочку из гостиницы «Сенная».

Ксеня оказалась больной взаправду. Она страшно закашлялась и всем видом молила о передышке, но не просила. А на Большой Советской, под самое утро, когда вместо рассвета происходит едва заметный переход от мрака к серому, вдруг зажгли фонари. Электрический свет, который Боря в последний раз видел на Брестском вокзале в Москве, проник в номер и осветил ее рыжие волосы. «Купина», – это слово застряло в мыслях, и прочих не было. Радзивилл смотрел в упор, но не видел, что она бьется. Одна «купина», как если бы игла патефона опустилась на этом образе и на прочие не перескакивала.

Уже спящей он промокнул манжетой нижнюю губу. Кровь перешла ему на руку. Он поднялся, оделся и прошелся по комнате. Хотелось курить, но он напрочь забыл о заборовских сигаретах. Забыл, что они есть. Он подошел еще раз к Ксении. Послушал ее. Дыхание было жестким. Через раз на выдохе вырывался свист.

– Ксеня, – он потушил голос до шепота.

Ему захотелось рассказать ей, что они знакомы. Что он наблюдал ее много лет. Знал ее. Слышал, как ее звали в дом по имени. Но она спала и не отзывалась. На щеках проступил нехороший румянец, и он отшатнулся от нее, но только чтобы воротиться, склониться и вложить в ее кулачок золотые пять рублей со строгим профилем императора на лицевике. Спать рядом он не захотел. Он даже поморщился от этой мысли. Теперь от ее тела воротило, как воротит едока от рыбы с душком.

Боря оделся. Протрезвев, он заметил, что комната не отапливалась и что в ней холодно и сыро. Он закутался в шинель, поднял ворот и уселся в кресло, стараясь продумать утренний путь до вокзала. В покое оставалось три часа. Радзивилл уставился в окно на соседнее здание, на исторический музей. Вывеска над входом осталась прежняя.

«Так вот где мечтал стариться отец», – подумал он.

Сильнее всего пострадали колонны. В белых столбах чернело множество пулевых отверстий, и почти все они были собраны на уровне человеческой головы. Сбитая штукатурка на торце здания обнажила его деревянное нутро из дощечек, сложенных ромбом. Высокие окна первого этажа были забиты досками. И на все это лился дождь.

Боря не заметил, как закончился Смоленск и начался сон. Он удивленно озирался по сторонам и пытался понять, каким образом очутился на своем крыльце, которое так недавно покинул в спешке. Кота нигде не было. Сирень стояла черная. Была зима, а не как бывало обычно в его снах. Борю взяли за руку. Он повернул голову и подпрыгнул. Рядом сидел Заборов, хлопал себя по бокам в поисках сигарет и, не обнаружив их, тянул Борю за рукав. Красноармеец силился объяснить, что папиросы – его, они в его же шинели. Да и, собственно, вот она, его шинель. Он возмущался, но был нем. Вместо слов выходил хрип и мерзкое присвистывание. Радзивилл вскочил взаправду и проснулся. Чемодан уже был в руке. Ксеня все еще спала, и он не решался приблизиться и послушать ее. Блеклое небо подменило фонари, и он поспешил покинуть «Сенную» навсегда.

* * *

Дерево давно исчезло за изгибом реки. На небо выкатилось холодное солнце. Дождь кончился, и пар изо рта стал видимым. Радзивилл отпустил перила и направился к вокзалу по пустым трамвайным путям. Безработные рельсы остались в городе, как остаются в покойнике вены. В них, пожалуй, была невеликая польза. Можно было следовать им, не поднимая головы, – все равно выведут, а расстройство мира не замечаешь.

На подступах к вокзальной площади бесчинство возрастало. Но так было и прежде. Такое место – те, кто убывают, к себе нестроги. Радзивилл заметил счастливого пьяницу. Тот косолапо гнался за потрепанной марухой. А та кокетливо, насколько могла, отбивалась, причем косилась на обидчика лукаво и известным образом покусывала нижнюю губу. «Неужели и в этот мир придут люди? Как можно в это родиться?» У главного входа, перед ступенями, безобразный городской снег стаял совсем, высвободив шелуху и плевки. Вшивые беспризорники жались, как воробьи, к дверям, в которые их не пускал военный, но откуда изредка дул теплый воздух. Над всеми этими вокзальными безнадежными людьми висело скверное махорочное облако. Радзивилла душила тошнота. Он хромым, но уверенным шагом проследовал в здание и быстро нашел, с кем договориться о направлении. Поезд до Воронежа будет скоро, в полдень. Командировочный лист куплен и спрятан. К машинисту… Нет! К товарищу машинисту подготовлено прошение о месте, с головой Николая на лицевике. Боря ухмыльнулся. А ведь многое оставалось неизменным. Вот хотя бы люди… Но о конце дней напоминали мелочи. В буфете Боре продали