Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

костер, и двое тянулись к огню ладонями, не отрываясь от ящиков, на которых сидели. Их Борис не отметил. Он задумался о юге, о добровольческой армии, в успех которой не верил, но от которой ждал временного порядка, и о том, как впервые услышал об ополчении.

Он уже вставал самостоятельно и подходил к окну, опираясь на подаренную Тоней трость. Его окно смотрело в заснеженный прямоугольник двора. Снег не убирали, его было вдоволь, как никогда прежде, а хлеба наоборот. Однажды Борю к столу не позвали, и он полулежа вслушивался, как тихо Тонина рука водила ложкой по супу, как веслом, не касаясь дна. Слышались только капли, падающие обратно в тарелку. С того ужина Сытины питались молча, и еще вчерашние разговоры о скором избавлении прекратились. Антонина приносила ржаной хлеб в его комнату и, выговорив через силу «вот», выходила со слезной пленкой в глазах.

– Как бок? – зашел однажды Сытин и разбудил Борю. Была мартовская ночь. Двадцать какое-то.

– Спасибо, – Борис поднялся и понял, что сейчас его попросят уйти.

Но Павел Петрович не попросил.

– Вот что, мальчик, – он собрался с духом, – надо поесть и выпить.

До продовольственного дефицита Павел Петрович любил заглядывать к больному и вспоминать свои золотые университетские дни. Борин папа, старший Радзивилл, однажды заразил своего друга, студента Пашу Сытина, страстью к предметам истории. «Что это было за время!» – говорил, как говорят все старики, Сытин, и Боря не перебивал. Монеты, печати, литые иконки, мощевики – все это было Боре неинтересно, но ему было любопытно узнать отца с неожиданной стороны – молодым. Каким он был в Борином возрасте, до того, как перевелся на службу в Дорогобужский почтамт, до того, как возглавил это учреждение, женился, обзавелся домом, садом сирени и Борей.

– Их убили, – Сытин усадил Борю на его прежнее обеденное место.

Террор, о котором перешептывались Тоня с отцом, дворником и оставшимися соседями, покатился по стране мертвым чертополохом. Радзивиллов, по всей видимости, расстреляли. Большего Сытин Боре не сказал, хотя знал наверняка, что расстреляли, на крыльце собственного дома, и оставили лежать на ступенях, в ночной одежде. Убийцами были люди, поселившиеся в Борином бывшем доме.

– Тебе надо на юг, Борис, – Сытин быстро пьянел. «Все слабость и недоедание», – заметил Боря. Он выпил единожды и больше водки не касался. Он ел и изо всех сил пытался не думать о родителях, чем, видимо, поражал Сытина. Влажные глаза хирурга ширились от ужаса. Молодой человек, сидевший против него, ел, не отрывая взгляда от тарелки Сытина. Так пьют пьяницы с мыслью о следующей бутылке.

Москвичам с весной повезло. Апрель был скорее жарким, чем теплым, и нехватка парового отопления больше не грозила простудой. Продукты вернулись в дом следом за солнцем. Еду свозили из деревень. Торг образовывался неожиданно и повсеместно. Стены кабинета Павла Петровича оголились. На месте картин оставались пустые прямоугольники и обнаруживали себя пыльным обрамлением и невыгоревшими обоями. Чем меньше оставалось у Сытиных картин, тем чаще Тоня приходила после дежурства с морковью, картофелем, мукой, солеными огурцами и яблоками. Продукты пахли йодом, спиртом и чем-то еще больничным, но на аппетите это не сказывалось. За ужином стали говорить, как раньше. Говорили об армии неделимой России. Павел Петрович пересказывал, что слышал от комиссара, которому он отнял руку и не выпускал из больницы, сколько тот ни рвался обратно. «Обратно – это к югу», – говорил Сытин, обращаясь только к Радзивиллу.

Тоня иногда плакала по ночам. Она была уверена в том, что любит Борю, и в том, что его убьют. В больнице, пользуясь всяким случаем, она уговаривала отца не выпроваживать Радзивилла. Убеждала его, как убедила себя, что Борис еще слаб. «Он пустое место, а не слаб», – Сытина молодой человек раздражал. Из живого напоминания о лучших днях Борю в тяжелых обстоятельствах понизили в звании до «лишнего рта».

С конца лета Сытин всячески, чтобы не утратить благородство, заводил отдаленные и пространные беседы, сводившиеся к одному – долгу. Борису всячески указывали на дверь, то верноподданностью, то местью.

– Твой отец сложил голову. Великий историк! – и Тоня убегала в свою спальню, не в состоянии выдержать осмотрительную пошлость, пожравшую ее некогда великодушного отца. Там она беззвучно плакала и думала, что больше этого не вынесет, но каждый новый день выносила. А Радзивилл молчал еще всю осень, соглашался кивком со всем сказанным ему Сытиным и бездействовал. Он спал и покорно ел, когда его звали. Сейчас, стоя на мосту, он смотрел на черный Днепр, который прежде подчинялся календарю и в январе блестел. Ему было мучительно видеть себя глазами Тони и Сытина. Каким ничтожным запомнят они его! А ведь он просто спал. Весь восемнадцатый год Радзивилл в своем теле отсутствовал. Он вышел из себя во время обстрела особняка. Ел только рот, а сам он сидел на крыльце, гладил затылок кота и сдувал пар над чашкой. В себя он постучался вчера, убив красного, и окончательно освоился в своем забытом теле ночью в гостинице «Сенная». Река несла на своей спине высохшее дерево. «То-то еще будет», – усмехнулся Боря. В нем поднималась сила, охочая до жизни.

* * *

– Держи, – Сытин вложил в Борину ладонь золотую статуэтку трубящего ангела. – Отнеси к Измайловскому кремлю скупщикам. Больше нельзя. Ко мне подселят человека. Спальня числится лишней.

– И прямиком на юг, – Борис ответил на незаданный вопрос.

Он собрался наспех, старался успеть до возвращения Тони. Все это время Сытин стоял у окна, заложив за спиной руки.

– Спасибо вам, – сказал Боря и тихо затворил за собой дверь. Его трость осталась стоять в углу его бывшей спальни.

Радзивилл обменял фигурку на английский довоенный револьвер, четыре патрона, четверть фунта хлеба и четыре серебряных николаевских рубля. Трубача посчитали по весу металла. Сама работа, клеймо мастерской и двухсотлетний коллекционный провенанс в расчет не вошли.

– Ну… будет… образуется, – напрасно успокаивал Тоню отец.

Оба страшились неизвестности, и каждый, засыпая, убаюкивал себя сладкими надеждами. Сытин отчего-то решил, что перебой с хлебом скоро кончится и что остатка его коллекции хватит на грядущий девятнадцатый год. Новый год обещал быть сносным. Человек на подселение будет из врачей, заверял Сытина выхоженный им комиссар.

Перед провалом в сон Тоне привиделся Борис. Он был в полку, а его полк шел на Москву с юга, как идет в неотапливаемый дом лето. А когда утешенные обманом Сытины уже спали, Борис вошел в здание Брестского вокзала, запахнутый и с непривычки промерзший. Ему предстояло узнать, как теперь в этом мире попадают