Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

сходило за молодое. Но последний год отразился в нем бедами, которых должно было хватить на жизнь. И не землистая кожа, не глубокая надбровная морщина, не сдержанная улыбка, укрывающая потемневшие зубы, а выражение глаз выдавало его преждевременную старость. Они не смеялись, когда смеялся рот. И не слезились, когда рот кривился от боли и скорби. Глаза больше не передавали внутренний мир человека, а бесстрастно отражали мир внешний.

Это явление Радзивилл замечал во многих, не только в себе. Хлеб! Мысль о нем зачастую выгораживала все прочие, не давая ни глубоко горевать, ни сполна радоваться. Эта голодная полужизнь, возможно, и спасла рассудок в час, когда ему сообщили о гибели родных.

Большая Советская после небольшого подъема накренилась и понесла вниз к Храмовой Горе и Днепру. Со вчера Радзивилл был сыт, и воспоминания его, обыкновенно загнанные в погреб под сердцем, вдруг разбрелись по мыслям.

Восстание в Москве застало Борю в Алексеевском училище. «Господа, – собрал молодежь прапорщик, – Родина наша в беде». А уже к вечеру мир, каким его помнил Боря, прекратился. Упрямый дождь подтопил плац перед главным входом казармы. Вместо вечерней молитвы был объявлен сбор у оружейного склада. Борин товарищ проводил часовню с тоской, пока они огибали ее, а Радзивилл смотрел под ноги, любуясь волнами, расходившимися от подошвы сапога.

К ночи беспорядки добрались и до них. Анненгофская роща, которую солдаты высаживали заново после давнишнего урагана, превратившего ее в поле, сделалась страшной еще до первых выстрелов. Боря стоял на колене, целясь в улицу. Черный лес, обступивший его, наполнялся тревожным посвистом. Прерывистым и громким. Что это были за птицы, Боря не знал, но был уверен, что непременно птицы, так было спокойней. Огонь пришел со спины. Улица так и осталась желтой и безлюдной. Борин товарищ, который больше других расстроился отмене вечерней службы, повалился навзничь в траву после первого залпа. Радзивилл прежде не видел ни убитых, ни убийства. Он бросил винтовку, взял мертвого за руки и потащил за собой, прочь от надрывных хлопков и нескончаемого лязганья затворов. Боря понимал, что влачит труп, и впоследствии не мог объяснить командующему свой поступок.

Память пряталась, как напуганный ребенок за шторой в людной гостиной. Иногда мальчик выглядывал и обнаруживал себя в Смоленске в девятнадцатом году, все еще неподалеку от гостиницы. Раненому позапрошлой осенью Радзивиллу Большой Советский спуск давался тяжелее подъема. Он прихрамывал на правую ногу. А пуля, извлеченная из бедра и продемонстрированная пациенту после эфира и долгого забытья, ощущалась до сих пор. Изредка подступала тревожная фантазия: «А что, если она все еще там, сидит в кости, пустила железные корни и постепенно забирает себе мое тело? Глупость… А что, если показали чужую пулю? Глупость…» Он остановился возле нечесаной бабы с розовыми щеками и нагрудным лотком. Ее юбка и платок были сшиты из одной портьеры. Ему попадался такой орнамент – разных цветов розы. Английский сад в уездном исполнении. Радзивилл купил баранки и расплатился кредитным билетом красноармейца, убитого им вчера вечером. Покупатель был с ночи не голоден. Убирать еду оказалось непривычным. «Впрок» было забыто на уровне языка. Он постоял, поежился, поднял воротник чужой шинели и все же уложил связку в водруженный на колено чемодан. Дорога на юг может быть долгой. Или бесконечной. Или просто не быть.

Когда прапорщик объявил, что беда постигла всю родину, Боря не был впечатлен. Что это – «вся родина»? Это слова, способные отозваться в умах простых и добрых. Для бывшего гимназиста такие обращения – обыкновенный инструмент полководца. Образованный человек искушен знанием истории. Подобное мелят перед войной, чтобы бессмысленная трата жизни не казалась напрасной. Но куда подевались все эти Борины здравые рассуждения, когда он увидел, что стало с его училищем, с его последним убежищем, где столько всего было пережито и переговорено? Равнодушные мужики, ряженые во что попало, без особой злобы стягивали флаги и поднимали свой – безыскусный, одноцветный. На шести входных колоннах их корпуса черной краской написали: «Пехота», по букве на столб, и заселили людьми, которых Боря предполагал защищать.

Беда, о которой говорили ему, оказалась не на дальнем фронте, как всегда бывает, когда старшее звание призывает к патриотическим сантиментам. Беда была рядом, подле Бори, в мелочах: в домах, чьи парадные фасады стояли теперь стыдливо, как будто понимая, что они не к месту, не ко времени, в остановившихся трамваях, в светлых, обнадеженных лицах, которым суждено погаснуть от разочарования, так как нет и не было такой прекрасной идеи, которую бы не изуродовал человек корыстью.

Сидя под подоконником брошенного барского дома, он крепко сжимал винтовку и молил пальцы не дрожать. К третьей ночи восстания иллюзий поубавилось, как и сослуживцев. Перепуганная дюжина жалась по усадьбе, искоса наблюдая Остоженку, которая старалась выглядеть безлюдной. Присутствующие знали, что все дома по бульвару и Пречистенке уже заняты бунтовщиками. Знание это слышалось в тяжелом, прерывистом дыхании. Тишина, которая потворствует страху, прервалась. Пространные размышления о судьбе перебила пуля. Она пробила форточку, и Радзивиллу на темя посыпалось стекло. Последовало новое молчание, ночь замерла еще раз. Зал был полон пригнувшимися солдатами. Не говорил никто. Бесстрашие, как оказалось, водится только в романах и рассказах. «Победит уверенный», – Боря осмотрел товарищей и примирился с тем, что многих рассвет не застанет. Он представил себя мертвым, лежащим поперек Остоженки, а вокруг бой и живым нет до него уже дела. Ни тем ни этим.

Напротив него юноша, сидевший прислонившись к резному каминному порталу, закурил, осветив на миг зал. Дом еще не был разграблен. Покидали его в спешке. По углам стояли фаянсовые вазы с маскаронами в виде античных трагиков. Радзивилл задумался о бессмысленности фехтования, в котором он ежедневно упражнялся и преуспел, как вдруг стекла стали вылетать поочередно. По окнам били из автоматического орудия.

По пустым переулкам пронеслись крики и одиночные оружейные залпы. Из всех слов Радзивилл узнал «братцы». Юнкерами не командовал никто. Уцелевшие ползком выбирались в коридор. В темноте остались расстрелянная ваза и курильщик, приколоченный к решетке печи, будто гвоздями. Он сидел с потупленной головой, а из открытого рта висел язык. Его Боря разглядел, когда всполох на Остоженке осветил внутренности особняка, а от последовавшего сотрясания полетели на пол громоздкие люстры и штукатурка. Боря остался сидеть. Он отложил винтовку и застегнул шинель, пытаясь спрятать от чужих глаз гимнастерку.

В этом месте память Радзивилла наполнили равномерный шум и белое полотно. Он просидел усыпанный известью с час, возможно больше. Страх отнял способность что-либо анализировать. Когда город угомонился, а