Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

до утра было еще далеко, он вышел в поваленные ворота. Раненых он не обнаружил. Несколько тел были сложены у забора. «Отступили, – понял юнкер, – с малыми потерями». Радзивилл надеялся пройти по улице до Мансуровского переулка, где думал найти квартиру своих знакомцев и переждать ночь. Трусость он объяснит контузией, а себя убедит в благоразумии. Так он предполагал.

– Стой! Руки!

Со двора низенького дома вышли двое. Борино сердце сначала сжалось, но понеслось быстрее обыкновенного, как только он понял, что патрульные свои.

– Руки! – предупредил человек.

Радзивиллу показалось, что он даже признал его, того, что приказывает. «Не на фехтовании, случаем, или на… на шахматах», – он не успел додумать. Пуля влетела в бедро. Он присел. Закричал. Понял, что сидеть немыслимо больно. Лег набок и затих.

Стрелявшего сержанта не наказали. «Был без фуражки. Шинель запахнута, – объяснил офицер. – Руки не показал». С Радзивиллом офицер прежде не фехтовал, так как в училище не состоял, а прибыл в Москву из армии. Сержант навестил Борю в госпитале, но застал того в беспамятстве и после не приходил. «Он сожалел, что ранил, и радовался, что не убил», – передал слова военного Сытин, хирург, когда Борис очнулся от долгого сна.

Никогда прежде не казались краски такими яркими, а обыкновенное – удивительным, как после возвращения в чувство. Первые минуты новой жизни запечатлелись в уме фотокарточкой, с той разницей, что воспоминание было в цвете и приправлялось запахами и звуками. Больничная плитка, мелкая и кремовая, не ограничивалась полом, а переходила на стены. Стена эта, мытая, отдающая хлором, с ровными швами между керамическими квадратами, прерывалась на овал окна. По обе стороны стонали солдаты, но увидеть их не было возможности. Шея Радзивилла не слушалась. Он водил глазами и видел только стену, немного пола, белую приоткрытую дверь и мертвые ветки тополя за окном. Дверь отворилась, в проеме осталась стоять сестра милосердия. Она удивилась распахнутым глазам, ее изучавшим, и выбежала. Вскоре она вернулась взволнованная, сопровождая Сытина, и все то время, что врач считал пульс раненого, осматривал шов и по несколько раз оттягивал нижние веки, хлопала ресницами и улыбалась. «Чужое возвращение к жизни так и должно радовать небезучастного наблюдателя», – думал Радзивилл и понимал про нее: «Юная».

Боря поправлялся. Тоня, дочь Павла Петровича Сытина, заходила по несколько раз на дню. Она помогала ему в первый раз сесть, и он увидел больше, чем ветви. За больницей тянулась рощица оледенелых деревьев со стеклянными стволами, а за ними, в снежных крышах, уходила к Кремлю Пироговка. Он узнал ее по одному дому – некий военный архив, который он однажды посещал с поручением. Подолгу он сидеть не мог, боль в боку переходила от режущей до нестерпимой за секунды, но он терпел, если это было время заката, и снежные уборы усадеб, похожие на вату, розовели. Волноваться не велел Сытин, университетский друг старшего Радзивилла, состоявший с Бориным папой в обществе друзей археологии, но Боря и так был спокоен. Он не думал о войне, о родителях или друзьях, и не спрашивал новостей. Он ел, переворачивался и спал, а когда бодрствовал, делал странные, как могло показаться со стороны, движения. Тоня видела несколько раз, как он вращал перед лицом кистями рук, разглядывал то ладони, то сжатый кулак. Так он радовался тому, что жив, и не переставал этому удивляться.

– Сопит. Сволочь, – сказал о Борисе доставленный в палату накануне совсем еще молодой революционер, мальчик с перевязанной головой. Он обращался к заросшему грязной бородой фабричному рабочему, приставленному его охранять.

«Проиграли», – Радзивилл закрыл глаза и попытался заснуть. Завтрашний день ничего хорошего не предвещал. «Будет по-новому, будет необычно», – думал он и забывался, представляя себя на крыльце своего дома, с чаем, под сиренью, загораживающей солнце, и с котом в ногах. Новую жизнь получилось отложить и одолжить у времени старую. Сытин сам выкатил Радзивилла из палаты, громко сказав санитару: «Зажгите в смотровой свет», – и, прокатив юнкера мимо нее, передал его кучеру и Тоне. Радзивилл заметил, что рыжую шубу, которой его накрыли, положив на воз, санитар принес из покойницкой. Телега остановилась у дома номер пять по Остоженке, и дворник, подоспевший на помощь Тоне, взвалил на плечи Радзивилла одной рукой, будто тот был ребенком. Боль в боку отдалась во всем теле, и Боря обнаружил себя на оставленном час назад крыльце. Кот не уходил и ждал его на ступеньках. На черную гладь зажатой в глиняном кольце кружки упал белый цветок сирени.

Радзивилл отшатнулся от надрывающейся вороны и очнулся. Та, утомленная поиском в бедных на жир помоях, облетевшая все бывшие известные ей кабацкие дворы, села от отчаянья на чемодан, не побоявшись ни человека, ни его хромого шага. Голод уложит любой страх на лопатки. Стервятник бил клювом в медный замок, скреб коготками по обшивке и живо махал грязными крыльями, не расправляя их во всю ширину. Борис заволновался и сбил ее рукой. Ворона упала на мостовую плиту, встала, разинула клюв, уставилась вперед и замерла. После первых болезненных шагов, которые чувствуются, если прервать движение и позволить ране застояться, Радзивилл понял, что ее притянули баранки, а не монеты, по вине которых он очутился здесь. Он захотел рассмотреть ее, но на прежнем месте вороны не было. Увлеченный воспоминаниями о прошедшем годе в Москве, он не заметил, как скоро соборная лестница Храмовой горы подобралась к его ногам. Он поднял голову – малые купола высились и светились не по революционному времени ярко. Ему представилась рука, обращенная к небу, где на растопыренных пальцах блестели наперстки.

Прежняя церковная лавка, наполовину перекрашенная в унылый оттенок зеленого, была еще закрыта. Над входом, на косо закрепленной доске, было написано: «Смоленск-коммуна». «Магазин», – догадался Радзивилл, когда первые голодные подошли к двери и, не сговариваясь, стали строиться очередью. Последней встала женщина. Она стояла к Радзивиллу спиной, и он не мог определить ее возраст ни по осанке, ни по одежде. Все теперь было обманчивым. «Все же молодая», – Боря подметил мальчика, подбежавшего к ней. Ребенок был в изношенной военной форме. Рукава и штанины подвернуты до того, что ребенок показался Радзивиллу цирковым артистом. Мальчик уставился на юнкера. Его лицо не было подвижным. Оно имело выражение взрослого скучающего человека. Мальчик походил на игрушечного мужика.

Радзивилл запомнил ребенка, скорбный силуэт его матери, еще несколько новых сутулых спин в разросшейся очереди. Он запечатлел их как вид с несуществующего открытого письма и направился к вокзалу, как направляется на маяк трейлер, предчувствующий грозу, – ускоряя ход. За лестницей горел