Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

2

Дорога, прежде занимавшая день, растянулась на неделю. Поезда отправлялись по случаю, по звонку из Москвы, по воле комиссариата, только не по расписанию. Перевелись на станциях лошади. «Их либо призвали, – гадал Боря, – либо съели». Он уяснил главное правило нового времени: пребывать праздным нельзя. Нельзя передвигаться без цели. Любой путь должен быть заданным или предписанным, а любое передвижение следовало заверить документом с печатью. Принять эти правила насовсем он был не в силах и успокаивал себя мыслью о юге.

Было около шести вечера, когда он спрыгнул с подножки. Время подсказывал усилившийся к ночи голод. Минутная стрелка на знакомом станционном циферблате замерла то ли в полдень, то ли в полночь. А часовая, коренастая, и вовсе отсутствовала на положенном месте. Поезд громыхнул, вздрогнул железными боками, качнулся и покатил в Смоленск. Радзивилл осмотрелся. Он был один. Сравнения, одно за другим, копошились в уме, как осы в улье, и жалили.

Предрождественская неделя всегда была вьюжной. Прибывшие кутались, выходя из вагонов. Горели фонари, и жалкое, как казалось тогда, уездное украшение перрона – протянутый от столба к столбу кабель провисал под тяжестью электрических свечей. Неубранные, наметенные с утра сугробы к ночи твердели и отражали месяц бледно-голубым сиянием. Пассажиры бранили носильщиков, ругали на выходе ямщиков, требовали начальство. Радзивилл проводил поезд и осторожно перешагнул через шпалы. Сапоги вязли в невидимой грязи. Облака ползли низко, немногим выше деревьев. Они тянулись плотными рядами. «Ни прогалины, ни просвета», – щурился Боря. Он никогда прежде не видел Дорогобуж неосвещенным. Город детства лежал перед ним черным мертвецом.

Провинциальные города похожи, как дети одной семьи. Ночью же они становятся одинаковыми, как близнецы, и только близкие находят разницу в мелочах: шрамах, морщинках, родинках. Радзивилл узнал бывший дом сахароторговца Демина. В отличие от остальных трехглазых домиков с круглым окошком во лбу, купеческий дом был нахально громоздким и выпячивался на тротуар главной улицы. Причудливая резьба на фасаде сохранилась. Боря вспомнил, как смущенный деревянной грудью русалки отворачивался, проходя мимо деминского особняка, если был с родителями, и как таращился на нее, когда шел из гимназии один. Двор дома освещал трепещущий свет, какой дают свечи на сквозняке. Радзивилл остановился на безопасном расстоянии, с противоположной стороны. Бледный свет до него не дотягивался. Дом, который все Борино детство был предметом насмешек за его безвкусицу, стоял перепуганным и пожалевшим, что родился самым большим в этом городе. К щекам русалок, смотревших друг на друга, прибили скатерть: «Клуб им. Коминтерна». Красные буквы плаката подмывал дождь, и краска ручейками стекала с полотна под первой «к». Невеселые люди появлялись из темноты и пропадали за дверью клуба. Военный комиссариат готовился к новогоднему празднику. К Радзивиллу со спины подошел пожилой мужчина с аккордеоном на плече. Борис вздрогнул. Человек заговорил первым, внезапно, без приветствий: «Керосин три дня как исчез. Я за спиртом. Да не я первый. А вы?» – он спросил Борю, но тот не знал, как ответить, и молчал. «Ну что? Идем речами закусывать?» – во второй раз обратился человек, но уже не дожидаясь ответа пересек улицу и вошел.

Радзивилл сдвинулся с места. «Бегом отсюда», – думал он, а ноги предательски слабели, особенно прооперированная, чем ближе становился его собственный дом. Перед самой калиткой стояла пара и как будто собиралась в клуб. Так обычно останавливаются и проверяют ключи перед выходом, но они просто стояли. Боря знал соседей, а голоса этих людей он прежде не слышал.

– Таня будет обедать в столовой. В обществе женщин, – сказал мужчина.

– А что мы будем делать с Сашкой? – спрашивала женщина.

Мужчина промолчал, и они отправились на праздник. Знакомый скрип калитки подтвердил адрес. Все остальное оставалось неузнаваемым в ночи. Радзивилл петлял в саду по памяти, иногда все же сходя с тропинки и наступая в мягкий беззвучный снег.

– Сто-ять! – скомандовал нараспев мужской голос.

Боря представил целую сотню букв и послушно остановился. Он поставил чемодан на щебневую тропинку и поднял руки. Раздался глухой удар приклада о деревянный пол. Затем последовало мучительное чирканье спички. После нескольких попыток язычок пламени осветил две руки и свой источник – керосиновую лампу. На один темный угол стало меньше. Боря сощурился, когда лампа осветила его двор и крыльцо, которое так часто ему снилось весь прошлый год. На ступенях, в разухабистой манере, подеревенски навалившись плечом на резной столб, со свободной от винтовки рукой, упирающейся кулаком в бок, стоял Заборов, Борин товарищ по гимназии. Заборов был ведущем в классе паяцем. Друзья его обожали, а учитель презирал, как часто бывает с шутами. Боря опустил руки. Он только что вспомнил, как Заборов однажды шлепнулся с кровати на пол, рассмешив всех ребят среди ночи. Это приключилось на экскурсии в Смоленске, в прежнем, прервавшемся мире. На Заборове висела красноармейская форма, очевидно доставшаяся ему от крупного бойца. Ремень свободно сполз к паху, а галифе выбивались из сапог, которые собирались гармошкой ближе к стопе.

– Борис? – спросил красноармеец.

Он снял с лампы стеклянную голову и прикурил от огня.

– Да, – Боря кивнул.

– Зачем в городе? Из армии?

– Нет. Я не был в армии. Я студент. Год лежал после случайного ранения. – Радзивилл не в первый раз за прошедшую неделю докладывал об уходящем годе и говорил автоматически.

Заборов выплюнул окурок в Радзивиллов сад. Голая сирень шевелила ветвями и бросала лунную тень на самодовольное лицо господина нового времени. Ветер расчистил небо и прогнал морось. Потянуло незамерзшей рекой. Ее не было видно, но она была там, где всегда, за домом, внизу садовой тропинки.

– Про отца правда? – Боря поднял чемодан и осмотрительно шагнул к входной двери.

– Что именно? Что пытался убить солдатского депутата? Или что призывал соседей поджечь дом коммуны?

– Значит, правда, – Боря промолчал. Он вдруг понял, почему незнакомые ему мужчина и женщина вышли из соседского двора.

– Заборов, дай забрать родительские вещи, ничего дорогого, и я обратно в Москву.

Заборов выпрямился и перегородил путь.

– Не верю я, Боря, что ты студент. У меня революционное чутье. Ты вон так и не понял, что личных вещей больше нет.

Он всмотрелся в осунувшееся лицо бывшего однокурсника, подметил его хромоту и, не заподозрив в самом деле опасности, отошел от проема.

– Ладно, – пригласил он Радзивилла в Радзивиллов дом.

Первое, на что обратил внимание Борис, была дыра в полу. Дверца от погреба, сродни надгробному камню, стояла в противоположном углу кухни, приставленная к