Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

Новый год сменил предыдущий около села Кузнечики. Впереди электрическим маревом маякнул Смоленск. Борис спал, завалившись на извозчика, неожиданно выбритого, как петровский боярин. «Эх», – вздыхал тот про жизнь в целом. Совы ухали над лесом. Редкая прогалина вдруг делила еловый сплошняк и дразнила возницу одиноким сугробом, обнадеживая, что есть еще где-то зима. Перед городом, как водится, лес поредел, и, как не водится первого января, пошел дождь. Радзивилл ничего этого не видел. Он проспал дорогу. Его разбудила остановка. Он оглянулся и не нашел на крыльце ни кота, ни чая. «Эх», – сказал ему на прощание мужик, и Радзивилл спрыгнул с воза.

3

Во втором часу ночи Радзивилл вошел в колоссальный вестибюль бывшей гостиницы «Сенная». Портье встретил хмуро, как всякий классовый борец, но бессовестно залебезил, получив сто рублей одной ассигнацией.

– Как вас… Как можно обратиться?

– Борис Борисович.

– Видите ли. Теперь мы не «Сенная». Мы «Флотская». И не гостиница, а временный дом ветеранов.

Радзивилл вопросительно посмотрел на старого содомита. Тот все еще румянил щеки, по имперской привычке, но скромнее, учитывая нравы военного времени. Минувший революционный год швейцара не перековал. Любезные старания сохранились прежние. Старик, хоть и сменил брусничный сюртук на однобортную тройку, хозяином страны себя так и не почувствовал.

– Есть квартирка. Но только до обеда, – и, прильнув к уху Бориса Борисовича, громко прошептал: – Они в Ярцеве, но завтра вернутся.

Они поднялись по литой чугунной лестнице.

– Надо же, – подивился Радзивилл, – цела.

Но больше винтового великана с орлами на поручне его поразил потолок номера. Ангел трубил над полем боя, около люстры, а ближе к окнам русские солдаты гнали польских гусаров, вон из гостиницы, видимо.

«Скоро побелят, – подумал Боря, – либо перекрасят в рабочих, а трубача в моряка».

– «Флотская»? – переспросил Радзивилл с горькой улыбкой.

Старик ответил грустным поклоном.

– Остаетесь? – портье спросил из учтивости, зная наверняка, что остается.

На этот раз грустно кивнул Радзивилл. Он постучал ладонью по изголовью кровати и еще раз осмотрелся.

– Светлый ясень, – пояснил портье.

– Что, простите?

– Покамест все из светлого ясеня.

Оба недолго помолчали.

– Ужин? – спросил постоялец, не рассчитывая на удачу.

Портье жестом пригласил следовать за ним.

Ресторан был закрыт. Кухня не работала. В бывшем зале стояли койки, и многие были заняты людьми. Рабочие спали глубоко. Сон голодного особенно глубок.

Они плутали по незапоминающемуся тусклому пути из лестниц, коридоров и цоколей, пока не попали в сырой, полностью темный подвал. Портье зажег свечу и заразил ею вторую и третью. Это был винный погреб без вина. Полки стояли пустыми, а пузатые бутылки, когда-то полные игристым, служили подсвечниками. В углу, обняв блестящий живот самовара, спала бабушка. Портье потряс ее за плечо и, перепуганную, погнал прочь. Старуха со сна была потеряна и озиралась, как младенец. Она остановилась в дверях, посмотрела на Радзивилла, плюнула ему под ноги и рассеялась в темноте.

Борис сел за единственный стол и спросил сигарет. Шинель осталась в номере. Старик вышел, а вскоре воротился совсем другой человек, с бледным умным лицом. Ему могло быть лет двадцать пять, а могло быть пятьдесят. Одежда на нем была дрянная до безобразия и отдавала дурным запахом рабочего тела. Он предложил Радзивиллу самодельную сигарету, сел против него и неожиданно запел без какого-либо сопровождения:

Я не знаю, зачем и кому это нужно.

Кто послал их на смерть недрожавшей

рукой?

Только так беспощадно, так зло и ненужно

Опустили их в вечный покой.

Он пел великолепно. Голос его наполнил погреб, и создалось впечатление, что поет хор. Радзивиллу доводилось слышать эту песню. Ее напевал Сытин, не произнося слов, одним гортанным мычанием. Песня кончилась, и маленький мир вокруг Радзивилла снова сделался глухим. Борис смотрел в упор на артиста, а тот рассеянно разглядывал их пустой стол. Боря представил, как совсем недавно это был незначительный, но счастливый человек. Жил себе в Смоленске, навещал каких-нибудь родителей в каком-нибудь Витебске. Пел на сцене что-нибудь народное, сжимая у сердца ладони, жестом отождествляя любовь к каким-нибудь надречным ивам.

– Фокус с исчезающей жерлицей хотите смотреть? – вдруг спросил артист.

Он был столь жалок, что Боря замешкался. «Надо дать ему денег», – но, запустив руку в карман, обнаружил, что кармана нет. Он был без шинели.

– Я только что убил красноармейца, – сказал Радзивилл и тут же сконфузился.

Певец как будто не услышал его и переспросил про фокус, но на выручку Боре вошел старик с подносом. На стол легли огурец, порезанный черный хлеб, холодный пирог и чашка с солью на дне. Боря, не задумываясь, отдал хлеб артисту и, забыв тотчас о нем и о приличиях, принялся ломать пирог.

Старик воротился, когда еды не осталось. Борина голова шла кругом, а в ушах стоял тоненький звон. Усталость разом сошла на него, как на постника благодать. Швейцар принес чарку с мутной, домашней водкой, графин с церковным кагором и стеклянную посуду, из того, что нашлось. Юнкер выпил самогон, закашлялся и пожалел отданный хлеб.

– Здравствуйте, – подошла со спины девушка. – Угостите? – она разливала кагор, не дожидаясь ответа. Вино пахло зелеными яблоками и наверняка имело приторный и терпкий вкус.

Он сердечно, про себя, благодарил портье за догадливость.

Девушка отпила неприлично большими глотками, поежилась, распахнула шаль и откинулась на спинку стула, пошленько занеся ногу на ногу. Она пила из орешницы муранового стекла, не зная предназначения этого предмета, и эта нелепость делала ее еще более привлекательной. Радзивилл пожалел, что свет тусклый и ее рыжие волосы кажутся блеклыми в сравнении с тем, как ярко они горели в действительности. Он, конечно же, узнал ее.

– Как вас зовут? – спросил Боря.

– Роуз, – протянула она, – а иногда Элен. Я иностранка, – она захихикала, хотя в том, что она проститутка, ничего смешного не было.

В действительности ее звали Ксения. Она была немногим моложе Бори, но за четыре года, что он ее не видел, она изменилась. Женское вытеснило девичье, а наигранность – игривость. Правда, многое оставалось прежним. Веснушки, щедро посеянные солнцем на белом, бескровном лице. Наваливающиеся на глаза припухшие веки, которые как будто подминали рыжие ресницы. И морщинки смеха, которые паутинились над картофельным, народным носом.

Кагор в самом деле был гадок. Боря пригубил и отставил напиток. Сильно пьянеть он не захотел.

– Заборов, – неожиданно для самого себя он представился ей чужим именем и поцеловал руку.

– Ой, перестаньте, – она рассмеялась и забрала недопитую Борей чашку.

Радзивилл присмотрелся к девушке и