Дорогобуж - Борис Валерьевич Лейбов

Заборов запер за собой дверь. Он снял шапку с заостренным оконечником и положил на стол, не глядя, по-хозяйски ориентируясь впотьмах. Шинель он повесил на гвоздь, безбожно вколоченный в опорную колонну. Лампового света не хватало, чтобы разглядеть самый низ столба. Там должны были остаться карандашные рисунки маленького Бори – два боевых петуха.

– А зачем погреб сломали? – спросил Радзивилл. – Буржуйский клад искали?

– Где монеты, Боря? – Заборов подошел вплотную и вызывающе уставился Радзивиллу в глаза.

Лицо революционера было чрезмерно живым. Все в нем беспрестанно шевелилось. Подрагивали скулы. Гуляли желваки. Брови ходили мелкой волной. Язык бегал по верхней губе, смачивая ее. Глаза часто моргали.

– Не нашли? – Радзивилл вдруг выпрямился и сделался пугающе спокойным. Голос его стал тихим и уверенным. Голос, утраченный в ночь боев за Остоженку, вдруг прорезался. Так, видимо, начинают говорить разуверившиеся монахи, пресекающие собственный обет молчания.

Все, что произойдет в следующую минуту, станет для Радзивилла достопамятным, а последние слова Заборова заповедными. Он вспоминает их сейчас, стоя на мосту над Днепром. Будет вспоминать и после, проигрывая звук гласных, как мелодию из счастливых летних дней, от которой дрожит кадык и прерывается дыхание: О-Ы-Е-И-А-Ё.

– Вот ты сейчас и найдешь, – Заборов повел правой рукой к левому плечу. Вот только карабин остался на крыльце, беспомощный, как заснувший часовой.

«Какая филигранная работа», – Боря всмотрелся в глаза противника. Широкий от темноты, черный зрачок стягивала зеленая дымчатая радужка. Ее пронизывали сотни золотых лучей. «Целая вселенная», – подумал Радзивилл. Он вынул купленный в Москве револьвер, дожидавшийся выхода в глубоком кармане пальто, поднес дуло к щеке Заборова и выстрелил. Две вселенные, уставившиеся в Борю, погасли. Красная роса брызнула на кухонную стену. За резким хлопком последовал глухой стук. Тело красноармейца повалилось на дощатый пол. Радзивилл, не раздумывая, стянул с мертвого сапоги и обыскал карманы.

Заборова он столкнул в погреб. Следом полетели шапка и сбитые сапоги Радзивилла. Борис покрутил колесико на лампе, добавил света и наконец разглядел отчий дом. «Скоро сюда вернутся люди, – понял он, – после праздника». Свидетельства общинного жилья были разбросаны по углам. Столько неличных разноразмерных вещей не могло принадлежать одному Заборову. «Шинель!» – обрадовался Боря. Она была во много раз плотнее и новее его старорежимного пальто. Надев ее, Боря вывернул внутренний, потайной карман и выложил содержимое, давившее в ребра, на стол. Раскладной нож, папиросная коробка, деньги и письмо. Боря разгладил скомканные банкноты. Их было четыре. Три по сто новых рублей и одна двадцатипятирублевая. Ум машинально воспроизводил продовольственное соотношение: три фунта керосина, или семь фунтов мыла, или тринадцать белого хлеба. В газету были завернуты две монеты, два золотых пятирублевика с профилем царя.

«Личных вещей больше нет», – Боря мысленно процитировал покойника, улыбнулся и спрятал деньги. Мертвому он оставил его нож и свое, некогда сытинское, пальто. Следовало торопиться – пролетарские праздники коротки.

Боря поднялся по лестнице, ведущей в мансарду. Ему было жаль, что лестница так велика, что ее не увезти с собой. Над ней трудился сосед-плотник вместе с сыном. Работали зиму и получили гонорар, соразмерный с выручкой за мелкопомещичий урожай целого лета. Деревянная конструкция была цельной, без полостей между опорами и перилами. Керосинового свечения хватало, чтобы разглядеть игру пород. Лестница, черная внизу, светлела с каждым шагом и завершалась пепельной ступенью, растворяясь в сером паркете отцовского кабинета. А за предпоследней ступенью, которая темнее верхней на полутон, хранилось то, что Заборов с товарищами искал в подполе, а надо было только надавить мыском. Ступень сперва вваливалась, потом замирала, как будто сомневалась, поддаваться или нет, и наконец выезжала, как ящик секретера.

Боря собрал брошенные в спешке конвертики в две стопки, все до одного исписанные отцовской рукой. Человеку непосвященному эти строчки показались бы бессмыслицей. «Князь протыкает медведя рогатиной» или «Русалка в раковине». Были и односложные пометки: «Петух» и «Стрелец». Но Боря знал смысл пометок. Это были описания лицевых сторон удельных денежек. Оборотки отец не записал, так как они были одинаковы: Печать Князя Великого Ивана Дмитриевича. Пять слов, разбитые на пять строчек, были знакомы Боре с детства. Радзивилл задвинул ящик обратно, спустился и убрал монеты в чемодан. Надо бежать, понимал он, но сильнее страха было желание остаться и убить как можно больше людей. Они должны появиться в любую минуту.

Когда четверть часа спустя он прошел мимо них, выходивших на ступени клуба вон со своего душного торжества, они не окликнули его. Что спасло? Темень или братская шинель? Радзивилл не струсил, когда вышел из дому и развелся с ним навсегда. Нет, он думал иначе. Скольких он убьет, пока не погибнет? Двух? Трех? Нет! Теперь этого мало! Он вернется в армию и убьет двадцать или тридцать. Радзивилл отходил от затяжного сна, от душевного паралича, упиваясь ненавистью, как больной водою.

Желтые лица красных господ не повернулись в его сторону. Они о чем-то безучастно спорили и упустили хромого убийцу их товарища. Радзивилл остановился на Борисоглебской площади и закурил, стараясь подавить удушливое рыдание дымом. Там, где прежде маялись извозчики, стояла одна повозка. Он медлил.

Живо вспомнился отец. Его кропотливый труд. Он подолгу смотрел в линзу на монету, а когда отрывался, наскоро записывал мысль, стараясь поспеть за ней. После он брал другую, и так проходил выходной день. Борин отец мечтал выйти однажды в отставку, издать корпус дорогобужских денег и передать собрание в дар историческому музею. В нем он хотел стариться, рассказывать любознательным посетителям о некогда личной коллекции. Старик Радзивилл был человеком настроения и иногда, придя сутулясь со службы и застав Бориных друзей дома, вдруг воодушевлялся и подолгу показывал заскучавшим гимназистам серебряные средневековые монеты. Больше других, с неподдельным интересом, нумизмата слушал Заборов – загорелый зеленоглазый мальчик со смеющимися глазами, неопрятной формой и вызывающе неучтивыми манерами. Где теперь Заборов, Радзивилл знал, а где отец, где мама, и кот, и сосед-плотник, он уже не узнает. «Кот наверняка жив», – уверил себя белогвардеец и нанял единственного извозчика до Смоленска, за даровые деньги.

Борис был последним Радзивиллом Дорогобужской ветви, встретившим 1919 год. Повозка, собранная однажды под сено, а не человека, дрожала и стонала. Колеса через силу вращались, тревожа ночь скрипом. Каждый Борин позвонок клял довоенные рессоры фургона. Кучер пустился в затяжной анекдот про Моисея, посланного Богом в красную Москву и ставшего наркомом Петровым. Мужик сбивался, начинал сначала, спрашивал задремавшего Борю: «Ну как его?» – когда силился вспомнить, как теперь