Умереть трижды - Наталья Александровна Веселова

Селезенку удалили – так и без нее люди живут, а другие органы не пострадали почти… Сердце здоровое. А вот с головой – беда: перелом основания черепа, обширная внутренняя гематома… – и доктор почти слово в слово повторил слова давешнего спасателя: – Будь то теракт – показательно бы лечили на госсредства. А так, в рамках полиса, – сами понимаете. Высокотехнологичные операции в полис не входят – да и личность даже не установлена еще…

– Сегодня же… – пообещал Игнат.

– Да чего там полис. Вы родственников ищите и пусть деньги дают! Тут ведь каждый час на счету – завтра уже, может, поздно будет.

– По-моему… Кажется… В общем, она одинокая совсем… Родители умерли, с братом никаких отношений… – обреченно припомнил Игнат, а про себя добавил: «Один я у нее – такие вот дела».

– Хреново, – врач откинулся на коленкоровую спинку. – Вы все же, может, этого брата поищете? Не зверь же он – самому помирать когда-нибудь. Потому что, если без операции – то это… Хм…

– А именно? – тихо спросил Игнат, и прямо в этот момент вспомнил, что Маша сейчас лежит в темном холодильнике, туго завернутая в белую простыню.

Он застонал.

– А именно – ничего хорошего, – врач неправильно понял его стон, и голос немного помягчел. – Раны заживут, а вот способность мыслить не вернется. Двигательные функции восстановятся только те, за которые отвечают непораженные участки мозга. Какие точно – пока неизвестно, томография нужна – у нас томографа нет, конечно, – да и вообще это темное дело…

– И что… – голос Игната даже сел, потому что появилось странное ощущение надвигающегося цунами, от которого уже не убежишь. – Она так навсегда и останется в больнице?

– Кабы так… – доктор вздохнул. – Все равно выписать придется – у нас же койко-места и прочее… Вечно держать не сможем. Если родственники не объявятся и не заберут, то в интернат для инвалидов. Про это местечко врать не буду: коли на земле действительно бывают, так сказать… филиалы ада, что ли… то это один из них… Как наше государство к бесхозным инвалидам относится – это, надеюсь, объяснять не надо. Впрочем, долго они там не заживаются…

– Я найду ее брата, – не своим, но поразительно твердым голосом ответил теряющий чувство реальности Игнат.

Вся его жизнь до того дня была полна горечи, но понятна: даже для горя существуют, как ни странно, какие-то свои, веками сформировавшиеся правила. Уходит любимая жена – страдаешь и терзаешься; заболевает раком единственная дочь – молишься и титанически бьешься за ее жизнь до последней минуты; умирает она – рвешь волосы на себе дома и за гранью собственных сил сдерживаешь звериный вой на похоронах, а потом учишься жить заново, как учатся потерявшие обе ноги ходить на двух протезах, потому что прежней жизни, знаешь, не вернуть…

Первый день после Машиной смерти Игнат провел у остатков взорвавшегося дома, второй – в ободранном коридоре районной больницы, на третий, узнав у потрясенной всем совокупно случившимся директрисы данные Жениного паспорта, отправился на медленной электричке (машину забрала вынужденная в одиночку мотаться по скорбным организациям сестра, демонстративно прекратившая общение с братом) в Сосновый Бор, в паспортный стол, где, быстро и равнодушно дав привычную взятку, за полчаса узнал адрес предыдущей прописки Жени, а наутро четвертого отправился уже на метро в Веселый Поселок на поиски братца-Эдика… Плакать он снова разучился.

За те годы, что Женя не видала его, – а она рассказывала, что это было аж в восьмом классе, пред тем, как ее хитроумно выставили из родного дома, – брат мог сменить местожительство уже неоднократно – и в этом случае Игнат даже не представлял себе, что делать дальше. Но на его вопрос: «Не здесь ли проживает Эдуард Вадимович Зимин?», обращенный к представительной двери, из-за которой только что прозвучало достаточно дружелюбное «Кто?», дверь простодушно распахнулась, явив в проеме молодую женщину настолько красивую собой, что даже у смертельно раненного в душу Игната в этой самой душе что-то перевернулось: бывает же все-таки в мире совершенство!

– Так он днем всегда на работе… – да, Игнат напрочь позабыл за эти дни, что люди запросто ходят еще на какую-то работу и вообще живут, как будто ничего не случилось. – Может, передать ему что-нибудь?

– Да, если можно… – пробормотал он, инстинктивно смущенный перед сиянием такой красоты.

А она как будто и не подозревала о своем сокрушительном действии на мужчин: привычно откинула со лба меднокудрую прядь, ласково глянула глазами цвета чистейшего изумруда из каких-нибудь индийских копей, плавно отвела молочного цвета руку идеальной формы:

– Так заходите, холодно же… – и он пошел за ней следом, как загипнотизированный.

Люди в этой двухкомнатной квартире жили в явном и стабильном достатке. Интерьер разрабатывал хотя и не нанятый дизайнер, но человек с незаурядным и развитым в нужном направлении вкусом. Все для отделки этого дома приобретено было в ближайшем строительном супермаркете, но выбрано с нестандартным подходом, в результате чего квартира резко отличалась от других подобных, обычно выдержанных в традиционно светло-бежевых безликих тонах. Кухня, в которую женщина привела Игната, напоминала весело раскрашенное пасхальное яичко («Господи, Великий же Пост идет!!!» – вломило ему в голову при этой ассоциации). Желто-синий, причудливо узорный кафель дополняли изящные шторы с рисунком из переплетенных золотистых тюльпанов и лиловых ирисов. Почему-то Игнат понял, что никогда этого не забудет.

– Я пришел сказать, что родная сестра Эдуарда умирает, – сообщил он сразу же, чтобы исключить любое недопонимание с самого начала. – А моя собственная дочь только что умерла.

Женщина ахнула и перекрестилась на тот угол, где во всех таких кухоньках обычно находится телевизор, – у нее там висела небольшая современная икона Божьей Матери «Владимирская». И Оля стала вторым человеком после Жени, которому он тоже все рассказал, – на этот раз и про нечеловеческие отношения с Женей тоже. Утаил только первую свою мысль после осознания катастрофы – тут уж язык сам к нёбу прирос. Интересно, в каких выражениях такое на исповеди следует оформлять… Простенько так назвать: «зложелательство» – и далее, по списочку: «курение, смотрение телевизора»… Ах, мило… Нет, действительно надо вешаться…

– И вы… Накануне похорон дочки… девочки… Нашли нас, чтобы спасти почти чужую вам женщину… Игнат Андреевич, вы… вы… – Оля не отрываясь смотрела ему в глаза и не находила слов.

–