Умереть трижды - Наталья Александровна Веселова

можете с этим не согласиться. Я ведь не обязан верить вам на слово. А документам – поверю. Ну, во-первых, два респектабельных человека должны удостоверить личность больной женщины и все это нотариально заверить. Во-вторых, лечебное учреждение должно предоставить выписку из решения консилиума о необходимости именно такой операции. Потом надо получить справку из страховой компании, что они такие операции не оплачивают. Выяснить, где можно прооперировать, и предоставить заверенную выписку из прайс-листа. Кроме того, не может быть и речи, чтобы я выдал вам наличные на руки: откуда я знаю, что вы с ними сделаете. Я должен получить расчетный счет, на который моя фирма переведет средства, – в том случае, разумеется, если нас удовлетворят все представленные документы… По ходу дела могут понадобиться и другие – но это уже мы отдельно обговорим…

– Эдик, ты что, с ума сошел?! – зажимая себе уши ладонями и зажмурившись, выкрикнула Оля. – Тебе же сказали – каждый час на счету! А тут неделю надо бегать – и то неизвестно! А у человека завтра похороны! Дочь свою он хоронит – можешь ты это понять или нет?!

Ее муж вскинул обе руки в обманчиво успокоительном жесте:

– Могу, Оля, все могу понять. Кроме одного: как можно вот так взять и выложить чертову прорву бабок парню маргинального вида, которого видишь впервые в жизни. Этого никто бы не сделал – ни один человек на свете. Ни один, понимаешь?

– А я бы сделала! Я! – со слезами выкрикнула она.

– Это точно… Но ты, слава Богу, лишена такой возможности…

Супружескую сцену Игнат слушал уже из коридора – опять шнуруя треклятые ботинки. Кроме того, вешалки с его курткой нигде не оказалось – он застыл на месте, беспомощно озираясь на зеркальные шкафы, обступившие кругом и отражавшие друг друга и его самого в разных ракурсах, в том числе и уродливых. Из кухни буквально вырвалась Оля и распахнула для него шкаф:

– Игнат Андреевич, хоть оставьте ваш телефон и адрес! Если вдруг все-таки что-нибудь…

Он вытащил из кармашка сумки визитную карточку и протяжно произнес:

– О-оля… Вы такая краси-ивая, что даже стра-ашно. Как вы с такой красотой живете – это же уму непостижимо…

– Кто – я? – совершенно искренне удивилась Оля. – Я же рыжая!

За ее спиной самодовольно хмыкнул Эдик.

Из-за двери, закрывшейся позади, Игнат услышал:

– Если бы отец не умер так рано, то он бы сейчас…

Что сделал бы отец, Игнат знал почти в подробностях, поэтому не стал дослушивать – устало зашагал вниз, забыв о существовании лифта…

* * *

Пятнадцатилетнюю девочку, знавшую в жизни только отца, тетку и собаку, хоронило не менее восьмидесяти человек. В школе, где работал Игнат, отменили уроки, и на кладбище приехал весь без исключения учительский коллектив, 9 «В» в полном составе и – отдельными кучками – ученики других старших классов – те из них, которые любили своего историка. «Надо же… – смутно подумал он. – Надо же… А я и не предполагал…». Песчаную яму, на дне которой стояла вода, выстелили белыми розами, как брачное ложе, а продолговатый холмик завалили черными и алыми до верхних перекладинок временного креста. Женщины и девчонки рыдали в голос, глядя на безмолвную и неподвижную Ариадну в абсолютно черных очках, про которую не все знали, что она – тетка, и многие считали матерью. Очков она так ни разу и не сняла, с братом не заговорила. С похорон уехала без него, неизвестно когда и с кем, – он не исключал, что одна, но, во всяком случае, знал, куда, и за нее не волновался. Самое тяжелое парадоксально началось после всего, когда растроганные и заплаканные учителя и ученики порывались вести его восвояси под руки, предлагали машины и звали помянуть, – он был глубоко им признателен, но в эти минуты мечтал, чтобы они провалились, и очень жалел, что не мог сказать этого прямо… Неизвестно, кто из них первым додумался, что Игнат хочет остаться один, у могилы между ними произошла мелкая толкотня, и, наконец, многократно оглядываясь в надежде, что ему все-таки понадобится помощь, последние сочувствующие удалились по центральной аллее. Он еще постоял у могилы – не для себя и не для Маши, потому что никакой Маши там не было, и он это твердо знал, – а чтобы наверняка быть уверенным, что никто не дождется его у ворот кладбища и не накинется, как волк, со своим голодным состраданием…

Когда он сел за руль своего выносливого «Фольксвагена» и убедился, что руки не дрожат, было позднее великопостное утро. Еще накануне он решил, что заедет домой только выпить крепкого кофе, чтоб ноги не подкосило где-нибудь на людях, и после отправится в коммерческий банк за срочной ссудой. О том, как он будет возвращать ее, обросшую разбойными процентами, подумать предстояло потом, когда Женина судьба, какой бы она теперь ни оказалась, не будет зависеть от его жалкого интеллигентского великодушия. Машина летела по КАДу, далеко превысив предельно разрешенную скорость…

Он даже не глянул в сторону скамейки у подъезда, традиционно пенсионерской летом и молодежно-тусовочной в остальные времена года – и, когда оттуда навстречу ему поднялась женская тень в темном непромокаемом пальто, просто посторонился, давая ей дорогу, – но женщина вдруг откинула капюшон, и в глаза ему хлынуло солнце. Оля…

– Игнат Андреевич, здравствуйте. Вот деньги, скорее отнесите их, куда нужно, – в ее руках белел почтовый конверт, очень толстый.

Он запутался в словах:

– Как это вы ухитрились… у него вырвать… вытянуть… Это же это… Вот это да…

Оля махнула рукой:

– Вырвешь, у него, как же. Это я свою «Приору» заложила с утра – она у меня новая совсем.

Протянутая было за конвертом рука Игната упала:

– Не могу. Не возьму. У вас будут крупные неприятности.

– Игнат Андреевич, – ее низкий женственный голос стал жестким, а глаза потемнели. – Если вы сейчас же не возьмете конверт, то я… Я у вас на глазах брошу все купюры в эту урну и… И подожгу ее… Мои неприятности – это мои проблемы… Не думаю, чтоб очень крупные. Ну! Берете или нет? – ее рука в перчатке, сжимающая конверт, недвусмысленно зависла над урной, а в другой невесть откуда возникла золоченая зажигалка.

– Беру, – ошеломленный таким напором, выдохнул Игнат.

Он подумал, что, принимая деньги, нужно отогнуть верх перчатки и поцеловать