Немного чумы - Роман Львович Шмараков

его просить врача. Допускать их сюда не принято: но он угрожает, подозревая чахотку, и ему разрешают неохотно. Из посольства приходит медик, очень медленный, осматривает его и назначает компрессы; за спиною его проскальзывает знакомая старуха. Неделю не допускают его вставать, переменяя повязки, а несносное жжение и теснота усиливаются, так что он думает составить завещание, пока одною ночью, непривычно спокойною, сорвавши в нетерпении марлю, в ужасе не обнаруживает себя с полною женскою грудью, очень красивою. Не веря себе, он подскакивает раз-другой на месте и выглядит очень странно. Девушки вечером, удивленные, переговариваются и обещают спросить у повара. Повязывая галстук, он себе напоминает травести провинциальной труппы, которой холодность публики не позволяет взять актрису моложе. Он раздражается – и одному французу, говорившему с ним слишком обходительно, замечает, что не его ли нации обязано человечество печальным разочарованием в свободе гражданской. От повара приходят сказать, что кухня его безукоризненна и британский консул очень ее похвалял. Молодой человек просит благодарить его.

XI

От солнца делается у него ожог на груди, и он очень беспокоится, ухаживая за нею, но все обходится благополучно. От отсутствия ясных распоряжений и от обиды повара на его недоверие он счастливо худеет, так что талия его возвращает свою гибкость. Волосы его спадают до поясницы, а как ножниц ему не дают, он приучается плести из них косу довольно изящно. В третью стражу, впросонках слышит он быстрое вхожденье в отворенные двери: из сумрака, между двумя факельщиками, Леокадия с задумчивостью смотрит на него, подымающегося в мускусной испарине из смятой постели, с выражением замешательства, придерживая широкое покрывало на бедрах, с рассыпанными черными косами по смуглой груди, – и, по минутном молчании, уходит, когда он, хотя с любезностию пойти ей навстречу, спутывается и падает в простыне. Странное посещение его смущает, но, не видя из него следствий, он начинает считать его сновидением.

XII

Необыкновенно рано его пробуждают для важного приема, где участь его может решиться; вносят фрак и рубашки по последней моде и заставляют сейчас одеться. Он видит особенную строгость и трепещет. По длинной анфиладе приводят его в комнатку с портретом султана, берущего горную крепость, и наказывают ждать здесь; в нетерпении ходит он по ее тесноте, покамест солнце не указывает на полдень; дверь заперта, никто ему не ответствует. Физические его мучения чрезвычайны. Леокадия, надмению которой он обязан сим родом смерти, проклинаема им в крайних выражениях. Солнце клонится; он в отчаянии; чувства его померкают. Вдруг слабый аромат ему слышится. Внезапно входят в двери – сдирают с него крахмальное белье, сбрасывая кучей в угол, и, обезумевшего от восторга, наряжают в шелковые шальвары и красные с золотою вышивкою туфли. Он всем повторяет, что гордится видеть в этом волю султана, и непременно хочет, чтоб это было доведено до его слуха. В уши вдевают ему золотые кольца, несколько тяжелые. После ужина за багряною занавесью подают таз и кувшин вымыть руки от миндаля и жареной курицы.

XIII

……………………………………

Врача запрещают настрого, и он вынужден принимать знакомую старуху, глядя на нее с недоверием, покамест она его успокаивает. Его воображение, действительно, слишком разыгрывается.

……………………………………

……………………………………

Прочтя найденного Лукана, он хочет вернуть его, выражая при сем благодарность принятым образом, но ему оставляют до новомесячия, так как книга, быв при нем в обыкновенный срок, равномерно почитается нечистою, и таким образом он получает возможность пересмотреть ее еще раз. Некоторые красоты поэтические тут замечаются ему впервые.

XIV

Когда его перед отправлением к султану убирают камчатным покрывалом с алой бахромою, сурьмят глаза и сковывают на щиколотках золотые браслеты, он еще спрашивает, какое направление журнальное кажется султану предпочтительнее и как видится ему политика австрийская, и выражает желание описать счастливые его войны большою поэмою. Вернувшись, он грустен – отвечает всем невпопад и немного плачет, присевши в уголке, однако быстро ободряется и смеется над какою-то услышанною шуткою. На склоненном лице его, когда он проходит двором к фонтану, замечается загадочная улыбка, видимо невольная. При избранном приеме, сидя у ног султана и ободренный его благосклонным снисхождением, он немного говорит с французом о Монтескье, и тот, вернувшись, имеет возможность высказать в письме своему другу в Тоннер несколько острых и глубоких мыслей о нравственном состоянии сераля и влиянии его на дела государственные.

Прохожий

Татьяне Рудомазиной

Цорндорфские пески глубоки.

Ломоносов

С самого утра я не выходила, а ввечеру пришел приказчик и на вопросы мои сказывал, что все слава Богу, только козы сильно похудели и видно, что вымя болит, молока почти не стало. О том, давно ли так, отвечал, что несколько дней, как дичатся, и намеревался вчера донести, но как у меня голова была больна от сильного ветру, почему я к всенощной не была, то и намерение свое отложил. Я пошла смотреть. Две бабы, которым было за козами глядеть, говорили, от чего было сему выйти и что они, едва это приметив, чабреца заткнули за притолоку, а я обвиняла их нерадение, как увидели идущего по полю от реки к нам человека, в военном платье, которое на нем изрядно запылилось, пуговицы только блестели. Он издалека начал кланяться, а мы кричали ему, пусть скажет, кто таков. Он отвечал, чтобы мы не беспокоились, он-де человек благородный и вреда нам не сделает, и не доведем ли мы ему, кто в этом месте живет. Я ему отвечала, что живут благородные люди, поместье Басаргиных, Ильи Алексеевича, а проживает его свояченица, Анна Николаевна. Он, близко подошед и подняв ко мне смуглое свое лицо с блестящими глазами, начал говорить, что он-де поручик Андрей Иванович Еворлаков, служивший доселе на линии, а с нынешнего лета кампании ему увольнено за болезнию, и нет ли у нас в доме кого служащего теперь в армии. Обращение его меня успокоило, и я сказала, что Басаргиных сын, а мой племянник, Петр Ильич, ныне в войсках. Он спросил, не в таком-то ли полку, я отвечала, что точно в таком; тогда он с улыбкою говорит, что «мое посещение, конечно, здесь приятно будет», для того что с молодым Петром Басаргиным он в близком знакомстве и о нем рассказать может. Не могу сказать, как мое сердце обрадовалось, слыша это. Я повела сего нечаянного встречного в дом, с нетерпением по дороге делая ему бесчисленные вопросы, хорошо ли там с Петрушею, и давно ль они расстались, и что господин поручик делает в сих местах. Он