Немного чумы - Роман Львович Шмараков

зеленый». Целый месяц мы там провели. А когда я хотела с ней расплатиться, она и говорит: «Какие деньги? Вы мои гости, не обижайте меня…» Приличные деньги я ей предлагала, и ни в какую. Вы понимаете, Серафима Павловна, какое было радушие?.. Потом мы с ней еще долго друг другу открытки слали на Новый год, она писала, как они там живут…

Тогда Вяхирев взял саперную лопатку и с необыкновенной аккуратностью ударил Клавдию Ивановну по затылку. Старуха клюнула головой и осталась недвижима. С соседнего надгробия белочка заинтересованно следила за их действиями.

– С этим все, – сказал Вяхирев, наклонясь вытереть лопатку. – Где Николай?

– На тракторе, – отвечал Семен Ильич. – Бидоны повез.

– Как вернется, скажи, чтоб прибрался тут. Ну, пока.

– Андрей Степанович, – быстро заговорил Семен Ильич, – я давно хотел спросить: кто первый дошел вот так их отчитывать? Это же как-то догадаться надо было… варианты пробовать…

– Это во Всеволожске, – рассеянно сказал Вяхирев. – У них там были случаи. На Парковой, где железная дорога. Им теперь все трын-трава. До завтра, Семен Ильич.

IV

Семен Ильич шел кладбищенскими задами между мшистых могил, пробираясь к дальнему выходу. Вдруг кусты перед ним затряслись. Он запнулся и отступил.

– Борис Федорович, – сказал он с укоризной облегчения. – Что вы здесь делаете?

– Прекрасный вечер, Семен Ильич, – охриплым, но еще пристойным голосом сказал ему человек с портфелем, поднимаясь среди куста, между тем как заходящее солнце нежными лучами осеняло их обоих и вереницу гаражей с приличными надписями. – Наконец тепло стало. И соловей – слышите?

– Шли бы вы домой, – посоветовал Семен Ильич.

– Шел бы, – охотно согласился собеседник, – ей-богу, шел бы! Вот и Павлищев не даст соврать. – Он указал на Павлищева. – Но меня люди не понимают. Я ведь последнее время у шурина в Хирвостях жил. Хороший человек, фокусы показывает из хлебных шариков. У него там хозяйство, покойницу поминаем, по ночам зарево из всеволожских парников, вообще такой, знаете, инфернальный уют. А у него, можете себе представить, полон сарай каких-то дверей, не знаю где выдранных, он их колет и печь топит ими. Удивительная пропасть дверей: не знаю, найдется ли столько помещений, чтобы в них войти этими дверьми. Ну, что где украли, как говорится. И вот он из печки своей выгребает совочком, а потом ходит с ведром между деревьями и посыпает золой, потому что это ценное удобрение. Под каждой яблоней у него по шпингалету лежит. Ты, говорю, ждешь, что они в рост пойдут? Он обижается. Ну, я уехал из его Хирвостей, ходит там автобус со старушками, пусть отдохнет от меня покамест. А сам зашел вот вас всех проведать.

– В конце концов, мне-то что за дело, – сказал Семен Ильич. – У меня отпуск через неделю. А вы вытворяйте тут что угодно, если здоровье позволяет.

– Так ведь погода же какая, – проникновенно сказал Борис Федорович, поглаживая куст. – Месяц песен и плясок. Природа воскресла и торжествует. Каждому хочется себя показать. Черемуха цветет, комары танцуют на солнце, трудолюбивые пчелки ползают по могилам…

По соседней аллее прокатилось за деревьями что-то громоздкое.

– Это Николай, – сказал Борис Федорович, проводив его взглядом. – Бидоны повез… Всякая Божия тварь свой жребий исполняет. Зеленые жители кладбища трепещут и свистят от наших пернатых друзей. А дятлов сколько! Удивительная прорва дятлов. И где еще столько знакомых встретишь. Реус вот, младенец Феофилактов… Романовы… отечества надежда… А вы на кого хотите это все оставить, Семен Ильич?.. Вся Клиническая дорожка, на ком она держится? Это же все на вас.

– Замалеев подменит, – сухо сказал Семен Ильич.

Борис Федорович пренебрежительно махнул рукой, как бы отметая надежды на Замалеева.

– Что понимает Замалеев, – сказал он. – Я, например, ему Пришвина предлагал восьмитомник. Венера во мхах, чуткий мальчик обнаруживает себя на лоне природы; да что говорить. А он держится отстраненно, страницы слюнявит. Спрашивает, почему так дорого. Разве ему понять чувства человека, который своего Пришвина на кладбище несет? Но вы – вы другое дело! – Голос его приобрел вкрадчивые интонации человека, в электричке выхваливающего разборчивым дачникам картофелечистку от производителя. – Только в расчете на вас я захватил альбом, посвященный старым нидерландским мастерам! – И он вытащил из портфеля большую книгу во взъерошенной суперобложке. – И всего тысячу рублей прошу, – живо прибавил он.

– Опять вы библиотеку распродаете, – сказал Семен Ильич.

– Что сказать, я привык к хорошему, – свободно сказал собеседник. – А тем временем все кусается. В «Ленте», между прочим, красное вино «Тайна Колхиды» по пятьсот шестьдесят девять рублей.

– В вашем положении, – сказал Семен Ильич, – следовало бы умереннее быть в запросах.

– Да в том ли я положении, – горько отозвался Борис Федорович, – чтобы умерять запросы. Зато посмотрите, какие репродукции! – опомнился он. – Вот, пожалуйста, Иоахим Бейкелар, «Рыбный рынок». Мастерски написаны энергичный разворот торговца, только что отсекшего у рыбы голову, женщина с крынкой, указывающая на прилавок, и рыба, вводящая в композицию жизнеутверждающее начало. Видите?

– Вижу, – сказал Семен Ильич.

– И текст содержательный, – неуклонно гнул собеседник. – Был, например, один художник, фамилию запамятовал. С ним вышла удивительная история, здесь описывается. Заказали ему земляки бегство Марии в Египет. А он, надо сказать, художник был изумительный, кисть прямо божественная. Ну, заказали и заказали; написал он им это бегство; знатоки глядели и нахвалиться не могли. Изображена там была чащоба, зимний месяц, обнаженные деревья, кое-где антоновка заиндевелая качается, и все окутано туманом; превосходная вещь. Только земляки ему говорят: мы-де тебе заказывали изобразить славу Божию, а ты столько туману напустил, что за ним славы Божией почитай и не видно; так мы тебе всех денег, как рядились, не заплатим, а заплатим мы тебе, братец, половину. И заплатили половину. Ну, прижимистые люди, что ты с ними будешь делать, никто ведь их вкусу не учил. Да погодите же вы, думает нидерландский художник, я вам это припомню. В другой раз эти же сукины дети земляки, представьте, приходят как ни в чем не бывало и заказывают ему для церкви фреску, знаете, притчу о виноградарях. Большую фреску, во всю стену. Извольте, говорит он, я вам такую фреску напишу. И что вы думаете? Он дело кончил к сроку и изобразил, как на винограднике работники возятся, сухие ветки вяжут, с серпами ходят, вообще делают все, что им положено по виноградарству, но только не одни, а вместе с какими-то чудовищами, и нет такого работника, к которому свое чудовище не приставлено. Те к художнику: это, дескать, что такое? А он говорит: вы же хотели, чтоб видно было, что это не сентябрь месяц, а иносказание? чтобы во всем этом,