Немного чумы - Роман Львович Шмараков

Одновременно еще один журнал напечатал, что новые раскопки на прежнем месте дали прекрасный результат и, по предварительным соображениям, теперь в нашем распоряжении почти все кости, позволяющие смонтировать скелет. Это, допустим, даже было хорошо – в своем наличном состоянии Сидоров был вроде развивающей картинки, на которой ребенку предлагается дорисовать зайчика по пунктиру, – однако непонятное, но убедительное чувство, связывающее его с мирскими происшествиями, говорило ему, что эти кости не его, а из соседней могилы – он даже помнил этот нагбенный памятник с надписью «Музиль Е. М. Упокой, Господи, душу рабы Твоей в месте»: в каком именно месте, было скрыто разросшимся барвинком. Мысль, что и в своем собственном скелете он теперь будет загнан в глухой угол, потому что его контрольный пакет держит теперь старушка Музиль, наполняла его беспокойным озлоблением. С двух сторон разом пытались отнять то немногое, что оставалось от него в мире, а он не мог этому помешать. Сидоров сновал по казенной комнате, снедаемый одной неподвижной мыслью. Во сне (там бывают и сны) ему виделось, как Музиль Е. М., размахивая вставной челюстью, выгоняет его из обжитой могилы. Сонник издательства «Железнодорожный рабочий» сообщал ему, что это к негативным переменам в жизни и неприятностям на работе. Заодно он узнал, к чему снятся змеи и яблочные пироги. Затем предусмотрительная ревность его перекинулась на дальнейших соседей: почем знать, что 25-й участок, куда сносили работников оборонных предприятий, не окажется кладбищем игуанодонов? что костный состав областного драмтеатра им. А. О. Аблесимова не подымется из гробов, качая шипами на хвосте? Кто устережет палеонтолога? Наконец эта бесплодная тревога так ему огадила, что он с отвращением взглянул на самого себя и свое нелепое тщеславие. Почти с ужасом он спрашивал, как удалось ему впасть в такое беснование, какого он и в ту пору, как дурачился вместе с телом, никогда не испытывал. Он вздохнул свободно и обещал себе палеонтологической периодики впредь не читать.

VI

К нему вернулся покой и довольство; он вновь начал декламировать стихи, кротко шутил сам с собою, а когда взглядывал по случайности на землю, то благословлял основную часть того, что там происходит. С веселым недоумением он вспоминал свои пустые муки и каждый раз поздравлял себя с тем, что умел вовремя опомниться. Приподнятое чувство сопровождало все его занятия; когда ему что-то не удавалось, например смастерить воображаемую табуретку, он не злился на нее, а просто откладывал эту работу и дожидался потребного вдохновения. В таком-то расположении духа он был и в тот прекрасный день, когда, не говоря ни слова и вообще не очень спрашивая себя, что делает, он уверенно, будто так и надо, открыл мирскую жизнь на привычной закладке и с нестерпимой отрадой погрузился в текущие вопросы палеонтологии. Больше он из них не вышел.

Дела его, по-видимому, поправлялись. Предложение отнести его к другому виду было всеми отвергнуто и забыто. Старушку Музиль зачислили в класс тарбозавров. Более того, Сидоров имел удовольствие видеть в ежегоднике «Хищные динозавры Северной Евразии» первое изображение своей внешности. Он боялся, что художник придаст ему слишком широкие бедра, однако опасения его не исполнились, все члены его были сильны и соразмерны. Как молодая самка, он был безусловным украшением «Хищных динозавров Северной Евразии».

Между тем наличный состав его, вопреки упованиям, не умножался. Однажды на соседней аллейке нашли мандибулу, приписали было ему, но потом отняли, сказали, не подходит: а почему не подходит, хорошая же мандибула. Сидорову было досадно. Конечно, ему хотелось сохранить за собой некоторую романтическую недосказанность, однако он не на шутку тревожился модным ригоризмом, внушавшим художнику изображать только то, что представлено в костях: если от динозавра уцелела одна нога, то и рисовали ногу, выставленную из-за дерева, а Сидорову такое кабаре не нравилось. Тоже и самец его не объявлялся. Обнаружились, правда, неподалеку окаменелые трехпалые следы – кто-то торопливо там проходил, – однако и их, кажется, в конце концов отдали старой грымзе Музиль, а Сидоров оставался в своем одиночестве, совсем не поэтическом. Это его слегка печалило.

Но много чаще он испытывал мрачное удовлетворение от мысли, что из его костей поднялся желанный мститель. Вот он, Сидоров: сдерни покров с его лица, отвори врата его взора. С легким клекотом поднимает он свою удлиненную голову над кладбищенским папоротником. Глаза его горят, чешуя отливает медью, во рту перекушенная землеройка. Он наводит ужас на свое Нечерноземье даже до Сухиничей, Калужской области, где население вечером выходит на перрон торговать мягкой игрушкой. Его брачные игры таковы, что видевший их не захочет смотреть ни на что другое. Он несет охристо-кремовые яйца с красноватой крапиной. Его силе нет равных. Что, отечественная публика? Не лучше ли было оценить Сидорова, пока он еще не стал грозой для твоих предков – примитивных плацентарных млекопитающих? То-то же.

VII

Между тем как имя Сидорова, по-видимому, погибло безвозвратно, кости его жили полной жизнью. Им заинтересовалась научно-популярная литература, и вскоре он стал ее знатоком и строгим критиком ее слабостей. На авторов, половину книги посвящающих себе, своим коллегам и тяготам раскопок, он смотрел с презрением: эти люди столкнулись с проблемой жанра на самом пороге, а их младенческое себялюбие внушило им самый простой выход из затруднений. Если бы они взялись за жизнеописание какого-нибудь исторического деятеля или просто за историю чумы, им бы вряд ли пришло в голову, остановив общие бедствия в самом разгаре, выйти к рампе и развлекать читателя рассказом, как они мечтали о тихой ночи в спальном мешке; но меловой период, по-видимому, был чем-то вроде святочных забав в сельской бане, за которыми положено вести себя не так, как в приличной жизни. Попытки вывести перед читателем динозавра в его естественной среде тоже не свободны от нареканий, а восторги автора по тому поводу, что всего этого глаз не видел, ухо не слышало, но ум и воображение позволили etc. etc., лишь яснее дают увидеть, как скудно и боязливо было воображение в этом случае. Беда в том, что животные в нашей прозе обычно выводятся для нравоучений; автор подходит к работе, держа в уме план «белая кошечка познакомилась с мальчиком на даче, и их маленькие сердца научились чему-то важному», а когда в руки ему попадаются стегозавры, он лишается разом и мальчика, и дачи. Велик соблазн изобразить динозавра образцом скудоумия, если уж басни из него не сделаешь: вот он тяжело волочит свое тело, скорбно смотрит вслед промелькнувшей черепахе, останавливается точ-но там, где не стоило, а следующее, что он помнит, – это появляющиеся