Немного чумы - Роман Львович Шмараков

на их веки, но тут посреди ночной тиши возник и возвысился длинный, печальный свист. Последнее из скудных средств, которыми мой кузен надеялся завоевать их благосклонность, флейта-пикколо где-то в темноте начала насвистывать сама собою. Библиотекари лежали молча. «Я тебе говорил, что тут сквозняки, – сказал наконец один. – В дудку задувает». Они поднялись, зажгли свет и пошли искать дудку. Она молчала. Всюду были следы искавшего ее кузена, но не она сама. Библиотекари выныривали в разных концах комнаты, глядя друг на друга с отвращением. Все было тщетно. Они вновь улеглись. «Это удивительно, – сказал один. – Все-таки двенадцать…» Другой наудачу ударил в темноту. Только они задремывали, одинокая дудка будила их своей нищей, безжалостной песнью. Это тянулось до утра, а утром они встали с больной головой и пошли на службу.

Мой кузен – человек сдержанный и осторожный, только любовь к сыну заставила его решиться на эту затею с незнакомыми людьми. Если бы мне и понадобилось прибегнуть к его защите, я бы постарался этого избегнуть, зная, сколько мучений осмотрительности способна вызвать в нем моя просьба. В конце концов, для чего мне вовлекать невинного человека в дело, которое касается не моей родни, а одного меня.

Мысль, что эти тяготы не будут длиться вечно, меня утешает. Паломники изберут себе другую цель, соседям наскучат разговоры; все уляжется. А молодой кардинал, с которым папа беседовал напоследок и которому отдал свою печать, с тем чтобы тот сломал ее после его смерти, из этого вздорного и обременительного путешествия вернется наконец домой. Печать он сломает, но сперва запечатав ею одну-две любовные записки, а потом придет в гости к своей кормилице, белокурой старухе. Обняв ее и расцеловав, он усядется подле нее на малиновой кушетке и начнет со смешливыми жалобами рассказывать, чего навидался в странствии. Он изобразит перед нею всех нас и наши положения довольно верно, обнаруживая талант и к комическим ролям, и к вызывающим жалость; самые патетические тирады он будет запечатывать простонародным римским словцом, то с жаром взывать к комоду, то указывать в высокое окно, откуда светит солнце и слышна флейта; а старуха будет глядеть на него сияющими от смеха глазами, спрашивать, хорошо ли его кормили, и подносить тяжелую вазу, расписанную птицами и рыцарями, чтобы поглядел, какие тут выросли розы, пока его не было.

Но я не могу не думать о папе. Я представляю, как старик просыпается среди ночи в чужой комнате, не помня, кто он и какие страшные понятия с ним сопряжены. Он озирается, видит белеющее полотенце на спинке стула, кувшин с водой, катушку белых ниток, не понимая, что это и почему оно оказалось в такой угрожающей близи, и почему что-то огромное и глухое недвижно стоит за всеми этими вещами; задыхаясь от ужаса, он кричит им: «Выходите, покажитесь!» – не в силах терпеть ожидание. Я думаю об этом, и мне больно от жалости. Нет, я не могу это допустить.

Карантин

Елене Кардаш

Иногда типологической моделью для реставрации служат другие части того же организма. Так, одни позвонки мы реставрируем по облику других позвонков того же скелета. Здесь частная реконструкция опирается на допущение, что данный скелет принадлежит одному индивиду.

Мейен С. В., Макридин В. П., Степанов Д. Л. и др., «Современная палеонтология: методы, направления, проблемы, практическое приложение», т. 1, с. 161

В нем ребра как литая медь;

Кто может рог его сотреть?

Ломоносов

I

Сидоров считал отечественную публику дурой, но надеялся, что потомство оценит его по достоинству. Когда он умер, то попал в какое-то место, которое, поскольку оно препятствовало его движениям на все стороны, решил считать комнатой. Это его ободрило; раньше он представлял свое будущее как тесный объем с угрюмыми попутчиками, вроде лифта в налоговой. Пугало его особенно отсутствие приватности: мысль, что суд отправляется при всем народе, ему не нравилась; он своим стыдом не хотел делиться. Притом ведь будет одновременно происходить множество увлекательных открытий: выступит шевалье д’Еон и обстоятельно расскажет, какого он пола; обнаружится полный Тит Ливий; какое-нибудь недостающее звено эволюции выскочит и станет в хоровод между наличными звеньями; еще что-нибудь такое; но нет, ни один взор не двинется, все будут глядеть на Сидорова, как будто он ночной пожар в гаражном товариществе. Своя комната избавила его от этих опасений. Смущало его только, что он уже здесь, по видимости, давно, а никто к нему ни для каких процедур не приходит. Он твердо помнил, что после смерти нравственных улучшений ждать не приходится, следственно, держат его здесь не для этого, так для чего же. Пришел он наконец к мысли, что его здесь выдерживают, чтобы в нем остыли житейские страсти и не смутили ту невинную толпу, с которой ему предстоит соединиться. Этого мнения он решил держаться, а покамест нечего было делать, занялся собой. Он охватывал комнату целиком, думая в разных ее углах одновременно, к тому же приметил, что может плавно перекатываться по ней из стороны в сторону, причем направление мыслей его соответственно меняется: так, когда он шел от окна к прикроватной тумбочке мимо картины «Сиреневый закат» (ни окна, ни тумбочки, ни картины не было, но надо же ориентироваться в мышлении), думал более о том, что добродетель сама себе награда и нужно опираться на нее в невзгодах; когда сворачивал налево, мимо душевой, думал, что все бессмысленно и обидно, и это не лучше прежнего; когда сосредоточивался посреди комнаты и свивался в спираль, думал, что лучше было не ходить мимо душевой. Сведения о жизни в человеческом мире, какова она после него, тоже к нему поступали, но он не объяснил бы убедительно, какими путями. Вот так примерно все шло.

II

Лет через двести, на протяжении которых Сидоров развлекался тем, что читал себе стихи наизусть и повторял спряжение неправильных глаголов, какое-то чувство известило его, что в мире происходят вещи, для него интересные. Это было тем более кстати, что последние несколько недель он читал себе исключительно «над подруженькой своей жаворонок звонкий», а ресурс неправильных глаголов давно истощился, так что ему приходилось сочинять новые, с ненужными человеку значениями. Сидоров приникнул на сыны человеческие и огляделся. Сначала он не понял, что тут до него касается, – вроде все было как обычно, – но, просмотрев научную периодику, наткнулся в «Палеонтологическом Меркурии» на статью какого-то молодого наглеца, в которой на основании костей, найденных в такой-то сезон там-то, описывался новый