Немного чумы - Роман Львович Шмараков

такой. Ну, я молчу, без толку унимать человека, когда он кипятится. А он между тем сам с собой разговаривает. Я, говорит, теперь не смогу пользоваться этим комодиком, как предполагалось. Он мне всю мою жизнь теперь отравит. Потому что я погляжу на него и сразу вспомню, что у него есть пятая стенка и что она неизвестно куда относится. – Разгонишь, говорю, рыбу своим бубнежом, она уйдет совсем, вот чего ты добьешься. Там же был чертежик? – Был, говорит, как не быть. Чертежик всегда бывает. Но у меня, говорит, плохо с чертежиками, особенно когда они подписаны на каком-то таком языке. – Ну как, говорю, можно настолько не ориентироваться в мышлении… – А это, говорит, кому какие способности от Бога даны. Я, говорит, живу в реальности и в ней прекрасно ориентируюсь, а эти ваши комодики с чертежиками, они, говорит, изобретены неприятными людьми, чтобы нам покою не было. – Пойми, говорю, что твой покой не должен зависеть от того, удалось тебе из всех частей собрать одну мебель или осталось еще немножко на следующую… – Но тут он подлещика вытянул. Вытянул, значит, подлещика, сжал его в кулаке, словно микрофон, и лает его по-матерну. Там, говорит, теперь простые полозья на роликах, а раньше были с подшипниками качения. Почему я в свои сорок лет должен привыкать к простым полозьям? И саморезы тоже – раньше они что скрепляли, а теперь что? Этого, говорит, даже в Библии не написано, чтобы саморезы могли такое скреплять. Я говорю, он-то чем тебе виноват? А кто, говорит, мне виноват? Покажи, кто мне виноват, я ему предъявлю. А пока его нет, предъявляю кому есть. – Вот, понимаете, приходят люди в природу со своими запросами. И тут я чувствую, чем-то с его стороны тянет. Ты, говорю, на что ловишь? – А ты на что? – Ну я-то на червя, потому что у здешнего леща так повелось; а вот ты на что? – А я на хлеб, говорит. – И чего ж ты с ним ждешь? – Я, говорит, жду большого успеха. Есть такие способы. Я, говорит, вообще знаю одного, который на тульский пряник ловит, с выездными воротами усадьбы Ясная Поляна. Они, говорят, на эти ворота прямо из самой глубины подымаются. А я на хлеб валокордину капнул. – Тут я просто себе не поверил. Ты, говорю, поймать леща хочешь или сердце ему успокоить? – Ой, да что бы ты понимал. Прекрасно они на него пойдут, за уши не оттянешь. – Я ему говорю: Николай, ты что, не понимаешь, что, приходя с такими приемами, ты не приближаешься к природе, а только от нее удаляешься?.. Но он только ругается. Ну, пусть делает как хочет, а я больше с ним не пойду, я так не приучен. Я, в конце концов, не для рыбы этим занимаюсь, а для покоя; а покой, я бы сказал, состоит в беспрепятственном повторении привычного.

Он выбрался из-под ветвей, осенявших последнюю могилу, и двинулся в сторону конторы.

II

– Значит, супруги Антоновы, – сказал Вяхирев. – Что там у них?

– У мужа даты жизни в обратном порядке, – сказал Семен Ильич. – Восемьдесят семь – двадцать три.

– А у жены?

– У жены по-прежнему.

– Когда раскроются, по вашему мнению?

Семен Ильич пожевал губами для экспертности.

– Дней через десять, – сказал он.

Вяхирев записал в ежедневнике.

– В среду вернемся к этому, – сказал он. – Еще кто?

– Лидочка Николаева, – продолжил Семен Ильич. – На фото затылок. Косички и проборчик такой. Через три дня, я думаю.

– Это, значит, двадцать восьмого, – сказал Вяхирев. – Вы примете?

– Это суббота? – сказал Семен Ильич. – У меня выходной.

– Кудрявцев! – позвал Вяхирев. – Кто у нас в субботу на Клинической?

Вбежал из предбанника Кудрявцев с видом усердия.

– Сницерук в субботу, – объявил он. – Только он заходил сегодня утром и просил его с Клинической снять. Настоятельно просил.

– Некого мне туда ставить, – сказал Вяхирев.

– Он грозится уволиться, – сказал Кудрявцев. – У него родственники там. Дядя Жора. Он ему в детстве динозавров акварелью в альбоме рисовал. Мамонтов на водопое. Не хочу, говорит, дядю Жору, случись что.

– Вот видите, что получается, Семен Ильич, когда становишься на почву реальных задач, – морщась, сказал Вяхирев. – Дядя Жора!.. Никто не хочет уважать интересы общества. А мы еще от покойников чего-то ждем… Ну, ты скажи ему, – адресовался он опять к Кудрявцеву, – с июля я его переведу на Безымянную, пусть потерпит, а дяде Жоре его – спокойного сна, конечно…

– Это как у Цоя, – вдруг сказал Кудрявцев.

– Что там у Цоя? – встревожился Вяхирев.

– Нет… ничего, – смутился Кудрявцев. – Лежит по-прежнему. Я имею в виду, как поется… тем, кто ложится спать, в смысле…

Вяхирев глядел на него с неодобрением.

– А если ничего, – наконец сказал он, – так и нечего. А я ему, скажи, грамоту от управления выпишу. Старательный человек тут всего может достигнуть…

Семен Ильич машинально потрогал стенгазету «Наши упущения».

– Еще вот Егуреев, – сказал он и протянул блокнот. Вяхирев поглядел.

– Это на каком языке? – спросил он.

– Не знаю, – отвечал Семен Ильич. – Не припомню у нас такого. Но вы, конечно, можете другого кого спросить…

Вяхирев качнулся на стуле.

– Семен Ильич, – начал он, подымая глаза к украшавшей помещение картине М. Грекова «Трубачи Первой конной армии». – Вы – старейший наш работник. Вы так изучили наше кладбище, что сделались его неотъемлемой частью. И если вы говорите, что такого у нас не было, я вам безусловно верю… Кудрявцев, тащи указатель, – распорядился он.

Кудрявцев принес желтый справочник с рекламными телефонами на обложке.

– Новое издание, – пояснил Вяхирев Семену Ильичу. – С исправлениями и дополнениями. У них во Всеволожске теперь типография ведомственная, угол Сергиевской и Железнодорожной, где был клуб греко-римской борьбы «Гридница». Нам бы такие фонды. Этот Егуреев, он кто?

– Полковник, – сказал Семен Ильич.

Кудрявцев пустился листать.

– «Полковник, – нашел он. – См. Бухгалтер».

– Это не то, – сказал Вяхирев. – Это я помню. У них на Рябовском был то ли полковник по фамилии Бухгалтер, то ли бухгалтер по фамилии Полковник; ну и в один прекрасный день у него на памятнике полковник и бухгалтер поменялись местами, что было фамилией, стало достижением, а на той дорожке у них как раз дежурил мальчик молодой, из педвуза на производственной практике, который тоже помнил, что вот тут у него Полковник и Бухгалтер, а что у того где, какая ему разница… В общем, он на четвертый день раскрылся, дошел до ворот, а потом на улице Социалистической… Ладно, давай дальше. Еще что есть про полковников?

– «См. Слава воинская», – прочел Кудрявцев.

– Не надо славы, – сказал Вяхирев. – Может, это оскорбление какое-нибудь?..