Немного чумы - Роман Львович Шмараков

в конце тоннеля налобные фонарики шахтеров, которые приближаются с восклицаниями: «Глядите, тут кости какие-то!» Мы привыкли видеть сюжет, основанный на характерах и следующий за их развитием: но у динозавров нет характера, у них бывают страсти в молодости; вот почему авторы более небрежные представляют их всего только движущейся частью пейзажа.

Обыкновенное содержание задушевных рассказов о динозаврах, сколько мог заметить Сидоров, было таково. Начинается все с трех страниц описания природы несколько во вкусе г-жи Радклиф, где водопад ревет в горах, хвощи сменяются хвощами, а восходящее солнце зажигает алмазы на крыльях сонной стрекозы. «Вот какова была жизнь в нижнем маастрихте», заключает автор. Появляются первые обитатели этих мест, каждый со своей служебной характеристикой. Наконец из кустов поднимается молодая самка такого-то. Она голодна. Она идет, уткнувшись ноздрями в чужие запахи, по берегу ручья. Вдруг она останавливается: что-то ее насторожило. Она поводит головой, под ее дыханием зыблются ветви. Но нет, это всего лишь проходит мимо стадо гадрозавров, символизируя равнодушную природу. Молодая самка идет далее… что-то ее отвлекает – допустим, она, как говорят в книгах для среднего школьного возраста, «почувствовала властный зов природы» (Сидорову казалось, что опрометчиво учить подростков таким оправданиям) – и тогда на нее, забывшую об осторожности, обрушивается какой-нибудь страшный хищник со служебной характеристикой. Чудом спасается она из его зубов, но лишь ради того, чтобы забежать в такое место, откуда живым нет выхода. Вечерняя заря застает ее мучительно тонущей в зыбучих песках. Мимо проходит стадо гадрозавров.

VIII

Кончилось все это внезапно. Издан был роскошный альбом «Жизнь меловая», с работами лучших мастеров, посвятивших себя всему умершему. Это был такой именно альбом с динозаврами, какой ты, читатель, хотел получить в детстве и какого у тебя никогда не было. Среди прочих там был любимый художник Сидорова, научившегося разбираться и в этом жанре. Индрикотерии из-под его пера выходили такие, что Сидоров, глядя на них, жалел, что он не индрикотерий. Теперь этот художник, как стало известно Сидорову, изобразил и его. Добыв альбом, Сидоров не торопился. Он открыл его на титульном листе и внимательно прочел вступительную статью, одобрив объявленное в ней намерение посмотреть на мир глазами динозавров. После этого он по порядку перешел к картинкам. Он рассмотрел витые раковины аммонитов, выброшенные штормом, резвость горгозавров на солнечной лужайке, что-то угрюмое среди камыша, изучил картину «Ванкливея встречает демонозавра» и оценил изящество ее композиции. Наконец он как бы неожиданно открыл страницу с самим собой и вперился в нее. Художник был выше всяких похвал. Сидоров явился таков, что лучшего и сам не мог желать. Он глядел на картину – удивление его охватывало – он сознавал, что это зрелище не пробуждает в нем ожиданного чувства. Ничто в его душе не откликалось на приготовленный для нее праздник. Недоумевая, он перелистнул обратно, поглядел опять на ванкливею, потом снова на себя. Ничего! Он закрыл альбом, отвернулся и снова открыл. Все в нем было ровно и спокойно. Он еще не опомнился от своего недоумения в тот миг, когда, после короткой дурноты, что-то подхватило его, выкрутило из обжитого места, перекинуло и понесло, дав напоследок понять, что его пребывание здесь кончено и что, по-видимому, был некоторый резон в мысли, которою он некогда забавлялся как праздной: если нельзя пресечь порок, можно попробовать его исчерпать.

Чумной столп

Олесе

I

– Лещ – рыба осторожная. – С такими словами Семен Ильич вступил на кладбище через дыру в заборе со стороны ул. Бестужевской. – Очень осторожная рыба, – пояснил он, проходя мимо могилы Морковиных. – Не нам чета. И если ты его, положим, вытащил и бросил в лодку, а он у тебя бьется на дне, как успенский колокол, то все, можешь идти домой, конфеты там ешь, вообще что у тебя есть в доме, потому что больше не поймаешь ничего, он тебе всех распугал. Но я не ловлю с лодки. Не привык. Мне с берега приятнее.

Дятел тихо глядел на него из потаенного дупла.

– А тут, – продолжал Семен Ильич, входя в свою аллейку; шаг его замедлился, кругом сияла пугливая зелень, – пошел с Николаем, он у нас на тракторе; и вот мы устроились, сидим на соседних мысках, и я вижу, что он возится, извозился весь. То удилище в воду уронит, то ведро перевернет. – Ты, говорит, прикармливал? – Прикармливал, говорю. – А ты не перекормил? – Нет, не перекормил; сиди тихо.

Он осторожно раздвинул ветви боярышника и склонился над следующим надгробием.

– Тогда он затеялся костер разводить; на костер, говорит, такая пропасть леща поднимется, что успевай только лукошко подставлять; это уж проверено. Насилу я его угомонил. Господи, говорю, что тебе неймется? Ты на природу пришел, сиди на ней спокойно. А он: я, говорит, потому нервный, что вчера вечером комодик собирал, от отечественного производителя. Собрал, говорю? – Собрал. – Ну так прекрасно. – Там, говорит, лишняя стенка осталась. – Это как, говорю? Ведь ты же его собрал? – Собрал, в лучшем виде. – Но стенка осталась? – Осталась. Я, говорит, могу, конечно, приделать ее куда-нибудь, но тогда комодик станет непроницаемым и потеряет свои полезные качества… ради которых мы, понимаешь, его брали… – рассеянно говорил Семен Ильич, читая надгроб-ные пожелания, разглядывая фаянсовые портреты, а в иных местах и проводя по ним пальцем. – Ну, говорю, забудь об этом на время, что ты удовольствие портишь и себе и мне. Посиди, посмотри на воду. Ты видишь, какая она простая, сколько бы под ней ни шевелилось? Бери с нее пример. Или вот лещ кладет твой поплавок, а ты представляешь, какой он там. Молодой ли он совсем и глупый, от бесшабашности на это пустился? Или взрослый, холодный, всего повидавший и уверенный, что объест твоего червя наилучшим образом и пойдет спать, а ты, дурак, даже ничего не заметишь? Или старый, которому уже и жить надоело, все время в мокром, и который глядит на твоего червя и подумывает, а не покончить ли, например, со всем этим разом?.. Очень интересно.

У одной оградки он достал из кармана блокнот и принялся писать, часто взглядывая на гробовую надпись.

– Ну так вот, – сказал он наконец, складывая блокнот. – Интересно ведь? Но нет, он на мои увещевания не преклоняется, только досада его разбирает. Расскажи, говорит, мне еще, что они вздыхают под водой и от этого наверху булькает. И есть такие знатоки, которые тебе посмотрят и покажут: вон там лещ. Видал я таких знатоков. – А между тем кругом тихо, камыши еле шевелятся, тянет тонкий туман, карась ходит, белесоватый